В вашем браузере отключен JavaScript. Из-за этого многие элементы сайта не будут работать. Как включить JavaScript?

Издательство Учитель – лучшее учреждение дополнительного профессионального образования 2019 г.

Второе полугодие

Глава 14

В последнее время Константин Георгиевич Перцов все чаще испытывал глубокое недовольство. Иногда по поводу конкретных причин, а иногда, по-видимому, совершенно необъяснимое – и это было самым мучительным. Он чувствовал, что в основе этого недовольства лежит его недовольство самим собой, но вот разобраться в том, что же его не устраивает в самом себе, то ли не мог, то ли не хотел, то ли это просто было выше его сил. На его лице все чаще стало застывать характерное выражение «недоумения», когда близко поставленные глаза слегка «дрейфовали» друг от друга, поперечная морщина между ними, разрезавшая переносицу, разглаживалась, и лицо застывало с более чем странным для 55-летнего мужчины выражением «детской обиды».

Немногие видевшие его в этом состоянии люди (чаще всего секретарша и его заместители), впадали чуть не в благоговейный ужас и как бы даже стыдились потом попадаться некоторое время Перцову на глаза. Как будто они видели то, что им не положено видеть.

А из конкретных причин недовольства больше всего его выбила из колеи встреча с руководителем краевого управления образования, бывшим на недавних выборах начальником краевой избирательной комиссии. Тому еще не было и тридцати лет, но он отчитал Перцова как мальчика за «неумелую организацию выборов» и открытым текстом дал понять, что если к следующим декабрьским выборам тот «не исправится», то ему придется «поискать себе другую работу». Тем более, что для более удобной координации начальниками участковых избирательных комиссий будут теперь директора подведомственных ему учреждений образования.

Перцову казалось, что он сделал все возможное для успешных результатов партии власти на выборах, что он использовал весь «административный ресурс», чтобы заставить учителей, а через них и родителей прийти на выборы и проголосовать «как надо». Но нет – оказывается, далеко не все.

Ему и еще нескольким «нерадивцам» из районов было сообщено о неиспользованных ими методах повышения процента партии власти. Оказывается, помимо того, что он делал, нужно было еще заставлять учителей и «лояльных родителей» голосовать несколько раз – на своем участке и на других. Установка на «нехватку» открепительных удостоверений была дана, и теоретически можно было голосовать, будучи записанным в дополнительные списки избирателей чуть ли не неограниченное количество раз. Причем и выданные открепительные талоны не отбирались – и по ним тоже можно было голосовать на различных участках. Кроме этого нужно было узнавать паспортные данные и вбрасывать бюллетени за «отсутствующих избирателей» и даже препятствовать «нелояльным» учителям под страхом увольнения голосовать за кого-то помимо партии власти. Схема тоже была объяснена: у таких учителей брались заявления на голосование на дому, а потом их «проголосованные как надо» бюллетени бросались в переносную урну, предназначенную как раз для голосований на дому больных и немощных избирателей. И даже просто тупо давать по несколько бюллетеней «верным» учителям-избирателям.

Все это было прямые указания на нарушения избирательных законов и положений, нарушения, тянущие уже на конкретные уголовные сроки, и то, что сам начальник краевой избирательной комиссии дает подобные инструкции, покоробило даже Перцова. Уж на что он «видал виды», уж на что поднаторел в разного рода махинациях, но такой откровенный цинизм этих, как он их называл, «мальчиков из управления», или, по аналогии с «новыми русскими» - «новыми мальчиками», угнетал его. Он чувствовал себя «устаревшим и отжившим», тем более, что ему об этом говорили те же самые «мальчики» практически прямым текстом.

Это было уже новое поколение чиновников, сформировавшееся в последнее время, поколение, в душах которых, как признавался себе сам Перцов, не было «ничего святого». Сам Константин Георгиевич хотя и эксплуатировал власть в свою пользу, но все-таки уважал государственную власть как таковую; он просто считал, что люди, трудящиеся в качестве чиновников, не могут не пользоваться возможностями, которые предоставляет государственная служба, в качестве компенсации за ее трудности. Более того, он знал, что выполняет правила игры, которые не им установлены, и что если он не будет их выполнять, то долго не усидит в своем кресле. Так была устроена жизнь, и так были устроены не им придуманные правила чиновничьей службы. Но «новые мальчики» откровенно презирали как саму государственную власть как таковую, так и любые правила там установленные. Для них действительно не было ничего святого.

Поразительно, но Константин Георгиевич чувствовал, что даже деньги не имеют для них решающего значения. Это вообще не укладывалось у него в голове. Он выбился «из грязи в князи» ради денег и благодаря деньгам, и сейчас «доит государственную корову» исключительно ради них, и власть ему нужна только ради денег. А у этих…. Перцов действительно отказывался даже размышлять о мотивах, движущих этими чиновничьими «мальчиками» (среди них, кстати, были и «девочки»), все более активно внедряющимися во все этажи и поры государственной службы. Это была какая-то новая каста людей, какие-то бесы в человечьем обличье, которые откровенно презирали «быдло», которым управляли, и в это «быдло» входили не просто все простые люди, но, Константин Георгиевич чувствовал и понимал – и такие как он, чиновники «старого типа».

И самое ужасное - у них не было никаких слабых мест, отсутствием которых гордился и сам Константин Георгиевич: они не устраивали банных и саунных оргий с «девочками», они далеко уже не шиковали роскошными кабинетами и особняками, и не гарцевали друг перед другом на последних иномарках. Все это было у них с рождения и уже не привлекало как таковое. Внутренняя спесь и презрение ко всем и вся при внешней улыбчивости и приветливости – вот были их отличительные свойства, словно бы заложенные в них с самого детства в саму природу их существования и постепенной экспансии во власть.

Еще одно обстоятельство вызывало «глубокую озабоченность» Константина Георгиевича, озабоченность, перерастающую в возмущение и даже внутреннее отчаяние. Он всегда знал, что среди этих «новых мальчиков» было немало сексуальных извращенцев, так называемых «голубых», или «геев», но если раньше вся «нетрадиционность» в этой области тщательно скрывалась, то теперь, похоже, наступали иные времена. В полном соответствии с западными веяниями они не только перестали скрываться, но и переходили в наступление на «традиционные ценности». И самое страшное – начинали продвигать свои «идеи» в образовании. Познакомившись с планом краевого министерства образования на новый учебный год он с недоумением обнаружил там обязательные «беседы о половой толерантности» с 5-го по 11-й классы. Но настоящее внутреннее содрогание вызвал у него план проведения так называемого «карнавала», приуроченного к 1-му июня, международному дню защиты детей. Где от каждой школы должен был быть выставлен класс, одетый в футболки и банданы, раскрашенные под цвета радуги и нести дети должны были флажки в виде разноцветной дуги той же радуги – известного символа геев.

И Константину Георгиевичу становилось не по себе – страшно, неуютно и как-то глубоко обидно в душе. Как будто жизнь взяла и посмеялась над ним на, казалось бы, вершине его могущества - вершине власти и материальной обеспеченности.

Кстати, по поводу последней о Перцове ходили легенды. Все знали о его немалых доходах, но никто не видел, как он ими пользуется. Кабинет его выглядел скромно, машина была служебной, дом, хотя и был добротным, но на фоне некоторых соседних особняков, выглядел более чем скромно. Он был трижды женат, и удивительно то, что все три его бывшие жены, злословя «бывшего муженька» в качестве одной из главных причин развода приводили его «чудовищное крохоборство». Дескать, за все время он так и не удосужился одарить их «золотым перстенечком» или, там, «приличной шубкой». И выдержать это ни одна «нормальная женщина» была просто не в состоянии.

Но куда девал он свои деньги – оставалось для всех загадкой и тайной. И похоже, что он держал эту тайну «за семью печатями».

Особенно неприятное состояние Перцов испытывал, когда «неполадки» сверху смыкались с «недоработками» снизу. Когда угрозы вышестоящего начальства накладывались на какие-то сбои в его собственной, казалось бы, хорошо отлаженной и годами проверенной системе. Как сейчас. И школа №... была такой нестерпимо раздражающей «неполадкой». Константин Георгиевич и получал постоянные сигналы, и чувствовал, что ему никак не удается привести ее к «покорности», что там происходят какие-то странные процессы «вольнодумства и самоуправства», грозящие в случае распространения (а это распространение образно представлялось ему в виде инфицирования какими-то «бациллами непокорности») нанести вред всей его «империи власти».

Ему никак не удавалось полностью подчинить себе «бестолковую», как он ее про себя величал, Кружелицу. Обучить ее раз и навсегда установленным правилам игры, которые ей под «страхом смерти» не придет даже в голову каким-либо образом нарушить. Она не только не сделала ничего, чтобы обеспечить реализацию его указаний по «благоустройству территории», но даже не собрала всей необходимой суммы «выхода отступного» и еще «по-идиотски» стала жаловаться ему на это в телефонном разговоре, так что он был вынужден ее немедленно прервать.

Да и вообще весь коллектив школы №... был какой-то «непостроенный», с отсутствием беспрекословных авторитетов власти, невыстроенной системой вертикалей и субординации, с «опасными элементами», будоражащими коллектив. Самым «опасным» из этих элементов он считал Василия Поделама, к которому так и не смог найти необходимого подхода и «встроить» его в систему.

В общем, это был тот случай, когда понадобилась «ручная настройка». Так Константин Георгиевич называл «меры личного вмешательства», по простому – разносы, которые он делал «на местах», приезжая в ту или иную школу.

Тем более, что и повод был более чем «вопиющий». Дав указание Кружелице на уборку рощи, и проезжая как бы случайно мимо, он обнаружил, что мусор, вместо того, чтобы быть аккуратно уложенным в большие пластиковые пакеты, которые потом можно было бы легко погрузить на грузовой трактор, был просто свален в одну бесформенную кучу. И не у самой дороги, где его было бы удобно погрузить, а в глубине рощи – почти в ее середине. И это при его «четких указаниях»!.. Нет, пора было уже проучить эту зарвавшуюся школу №...

В двенадцатом часу дня Кружелицу поразил личный звонок Перцова, который голосом, не предвещавшим ничего хорошего, обязал ее к двум часам пополудни собрать весь педколлектив для встречи с ним. Сразу же были отменены занятия и учителя вместе со срочно «подтятыми по тревоге» сменами техничек стали приводить в порядок свои кабинеты.

Василий был в страшном раздражении. У него из-за приезда Перцова сорвалось очень важное мероприятие в ««Отряде «Дружба»» - ее Итоговый сбор.

Вообще, Василий после запоя вновь ревностно вернулся к своим обязанностям. Как учитель он поражал детей своим рвением и желанием их чем-то удивить и увлечь. Они – особенно после серии его экспериментов с «приостановкой преподавания» - давно не видели таких искрометных и увлекательных уроков с разного рода «презентациями», «воркшопами», «кейсами», «синквейнами» и «сиквелами», где Василий, как бы в насмешку над всеми этими новомодными веяниями, их широко использовал – то ли с целью разобраться в этом самому, то ли затем, чтобы показать, что это все яркая мишура, за которой далеко не всегда стоит стоящее педагогическое содержание.

Ну, а как организатор, он, отблагодарив своих, подменявших его почти два месяца ДК (дежурных капитанов) – Спанчева Борьку и Сабадаш Сашу, последний сбор решил провести совместно с ними. И это должна была быть грандиозная «Шоу-феерия «Подвиньтесь – Лето!..» под лозунгом «Главной школе – главные дела!», где каждый отряд должен был представить творческий отчет о прошедшем годе. А завершиться все это должно было выбором самого дружного отряда и вручением талисману «Дружбы» псу Дружку – почетной медали с названием и литерой этого отряда…

Мало того, что все это готовилось, хоть и с большим желанием, но и с большим напряжением в виду конца года, а теперь все подготовленное срывалось – и из-за чего!?.. Приезда «дуролома» Перцова!?.. Раздражению Василия не было предела.


Незадолго до двух часов пополудни, когда собранные уже в полном составе учителя томились в 25-м кабинете, Сирина Борисовна позвала к себе Василия.

Она выглядела как-то странно – как будто прибалевала или не спала всю ночь – острые черты ее лица выглядели еще острее, и глаза в глубине неровных глазниц казались еще глубже и горели не очень здоровым блеском.

Василий сел напротив и всмотрелся в ее лицо. Удивительно, что Сирина позволила ему так долго себя рассматривать, не выказывая ни раздражения, ни нетерпения, которые в подобной ситуации проявила бы наверно любая женщина.

- Что плохо выгляжу?

- Да уж, не очень, Сир… Сирина Борисовна.

- Да ладно – Сирена так Сирена. Не напрягайся… - улыбнувшись одними губами, сказала Сирина; глаза при этом остались по-прежнему «на взводе». – Как ты думаешь, за что мне досталось такое имя? Я и сама думаю….

И она не договорив, задумалась, словно потеряв нить мысли.

- Ну, имена не выбирают…. Что уж тут говорить…

Василий почувствовал, что ему теперь трудно произнести любой вариант имени…

- Не выбирают-то, не выбирают, а только…. Не просиренела ли я жизнь свою – а?.. Вот оно что, может быть…

- Что вы имеете в виду?

Василий вновь внимательно всмотрелся в лицо Сирины Борисовны. Но та, по-прежнему спокойно встретив его взгляд, немного погодя, отвела глаза на оконный проем. И безо всякой связи сказала:

- Гулю забыть не могу…. Не отпускает она меня… Ты знаешь, она перед смертью просила тебе записку передать. Вот возьми….

И она протянула Василию небольшой незапечатанный конвертик.

- Я знаю, что там написано. Она уже сама писать не могла – продиктовала…. Да, может, она и права…. Нет, нет - ты не читай!..

Сирина дернулась к Василию, заметив, что он хочет вытащить оттуда сложенный тетрадный листок.

- Она просила меня отдать тебе на сороковой день после ее смерти, когда уже определится ее судьба…. Но я не знаю, буду ли на сороковой день…. А ты – тогда и прочитай…

Василий молчал, словно застыв с конвертом в руке и наполовину вытащенной оттуда запиской. Слова о Гуле вызвали в его душе болезненно мучительное чувство, как будто он что-то должен был и не успел сделать…

- Она знала, что умирает и просила позвать священника. И сказала ему: «Что здесь есть – я все уже знаю, расскажите, что там…» Ну, он ей и рассказал, что три дня она будет рядом с родными, потом до девятого дня ей покажут рай, потом до сорокового ее проведут по аду, а на сороковой день…. Да, поведут на поклонение к Богу…. Первый суд… Когда определится ее судьба до всеобщего Воскресения мертвых и Страшного суда… Она и просила: «отдайте ему, - тебе, то есть, - когда я уже буду знать, что со мной будет…»

Сирина Борисовна помолчала, потом тихо добавила, глядя в окно:

- Да, Вася, она еще была здесь, когда ее хоронили…. Она была здесь…. Я это чувствовала…

И вдруг добавила опять вне всякой связи:

- Ты, если что, Голыша-то в обиду не давай… Настрадалась она сильно…

- Что, если что?.. Сирина Борисовна…. Вы что удумали?..

Василий снова с мучительным чувством ощутил, как к боли за Гулю начинает примешиваться струя тревоги за Сирину. Но та по своему обыкновению вне всякой связи с предыдущим заговорила о другом:

- Перцович приезжает…. Да… Как ни прячь концы в воду, а они все равно сходятся… Тебе Петрович ничего не рассказывал?.. Ты, когда в поэме своей о мне сказал, что я к Перцову попала – откуда узнал?..

Сирина Борисовна запамятовала, что уже спрашивала об этом у Василия. Такие «провалы в памяти» в последнее время неожиданно стали появляться…

- Я, я…. Да я просто… Да просто так – в голову пришло и все… Я же говорил уже... Ничего мне Макс не рассказывал – поверьте, Сирина Борисовна…. Взяло так само собой – и поведалось…

Василий, говоря это, спотыкался языком и косноязычил, как редко с ним бывало. Словно попал опять в какую-то невидимую трясину, в которой чем больше дергается – тем больше погружается в нее…

- Ну, хорошо…. И я тебе поведаю, как все было на самом деле…. А то, может, другого случая уже и не будет, котик мой хороший… - произнесла Сирина Борисовна и вздохнула, словно набираясь сил. Какое-то новое и невиданное раньше Василием чувство проступило в ее «заострившемся» лице: когда людям признаются в чем-то, чтобы потом больше никогда в жизни с ними не встречаться…

- Петрович и Перцович – я их так называла…. Это еще в институте. Они – два друга, и оба ухаживали за мной… - Сирина Борисовна все глубже уходила в воспоминания, казалось, даже забывая о существовании рядом Василия. – Я-то еще тогда, в принципе понимала, кто из них чего стоит. Перцович, или Костик, - тот, конечно, как учитель, как педагог – ноль, это еще в институте было ясно… Он детей боялся как огня…. А уж смешил их своим тэками…. – это надо было видеть. Но была в нем практическая жилка… Точно… В общем, в жизни не потерялся бы – в этом я тоже не ошиблась…. А Петрович, Максик мой…. Ну-да, романтик…. Стихи, поэмы, гитара…. И дети от него всегда были в восторге…. Видел бы ты его, Вася, в молодости!.. Поверь мне, тебе не уступал… Это он сейчас…. Как Гуля сказала, хлябкий стал…. Да, так и сказала - хлябкий

При упоминании о Гуле Сирина Борисовна резко втянула воздух, как бы сморкаясь, и глаза ее загорелись еще более сильным, но каким-то «лихорадочным» огнем…

- Ну так вот, котик мой…. Я знала, конечно, что семьянин из него получится неважнецкий – уж больно он сам себе нравился… Но сердце свое все-таки отдала ему… Точнее, хотела отдать… Я тоже в молодости была…. Возвышенного хотелось, а то вокруг в жизни все больше мерзость одна…. Это потом, как Гуля сказала, меня сломали…. Хотя сломали меня все-таки раньше…

Сирина стала сбиваться и теперь в глубине «провалов» ее глазниц уже блестел не огонь, а слезы. Василий слушал, затаив дыхание. Ему было больно, и он сам с трудом сдерживал слезы.

- В общем, когда он, Максик мой, мне признался в любви, я…. Мне тоже не захотелось его обманывать, чтоб все было по-честному…. И я тоже ему призналась…. Что уже не девственница…. Да, Вася, да, котик мой…. Было такое…. Изнасиловали меня…. Еще в детстве, почти в детстве…. Я еще и сама плохо понимала, что это такое…. Ну, так вот…. О чем я?.. А – да!.. Я так верила ему, думала - поймет…. Ведь он же романтик, мой Максик!.. Но нет… Я ошиблась…. Нет, ты не подумай…. Как в песне: «Ты о нем не подумай плохого…» Он не отверг меня, он даже не сказал ничего, он просто смешался…. Да… Просто замешкался, заколебался на… какое-то время… Не сказал сразу мне…. И у меня в душе все, знаешь, котик мой, сразу все оборвалось… Вот оборвалось – и все!.. И я уже не могла с ним быть…. Просто не могла… И до сих пор не могу…

Последняя фраза как будто вырвалась у Сирины помимо ее воли. И она переждав какое-то время, как будто снова собравшись с силами, стала рассказывать дальше:

- А Перцович мой, Костик взял…. Правда, ненадолго…. Вот когда, как ты писал в поэме, попала я к Перцову…. Тогда мы уже в селе были по распределению… Правда, я ему уже ничего не говорила заранее…. И, видно, Бог наказал… Ребенок родился уродцем…. Церебральный паралич…. И Костик мой меня…. В общем, расстались мы.... И с ним расстались…. Вернулась в город, уже устроилась в школу №..., и тут только узнаю, что Максик мой тут же работает…

- А ребенок?.. – на этот раз непроизвольно вырвалось у Василия

Но Сирина не сразу ответила. Сначала закрыла глаза, как будто пережидая приступ боли, и лишь спустя некоторое время смогла заговорить дальше:

- Я, знаешь, несколько раз давала себе слово и хотела взять его…. Из специнтерната… Но чувствовала, что не смогу…. Не смогу я так – всю жизнь мучиться…. Как Ариша с Гулей…. И только сейчас, может…

Но она не успела договорить, так как в кабинет заглянула взволнованная Кружелица:

- Сирина Борисовна, приехал!.. Идемте!..

И как только она снова скрылась, Сирина Борисовна, с трудом вставая из-за стола, сказала с мучительной улыбкой Василию:

- Ну, пойдем, котик мой, на Голгофу…


На самом деле она рассказала Василию хоть и правду, но не всю правду.

Она рассталась с Перцовым по ее собственному желанию.

Она и вышла-то за него замуж, чтобы «отомстить Максику», а после рождения ребенка-инвалида уже «видеть не могла» и «Костика», почему-то считая именно его виноватым «во всем». И как обескураженный «Костик» ни уговаривал ее, ни убеждал в том, что они «подымут» ребенка, что он все сделает для этого, порвала с ним.

А вот Константин Георгиевич ребенка действительно не бросил. Взять его из специнтерната оказалось невозможным – ему требовался постоянный медицинский уход – церебральный паралич оказался осложненным гидроцефалией и другими врожденными отклонениями, но Константин Георгиевич как отец сделал все, что от него зависело.

Собственно, смыслом его жизни стала помощь – причем, не только своему, но и всем таким, как он их называл, «обиженным» детям. Вот куда уходили все его «несметные доходы». В этом сельском заброшенном интернате на него просто молились. Он не только давал деньги на немыслимо дорогие лекарства, но и сам закупил сложнейшее оборудование для комплексной диагностики и сопроводительной помощи для всех находящихся в этом интернате детей. И даже на «свои» деньги произвел капитальный ремонт ветхого здания интерната.

И приезжал туда при первой же возможности. И это было главным утешением его жизни. Среди неходящих, едва ходящих, немых или едва говорящих детей он чувствовал себя легко и спокойно. Никто не издевался над ним, не потешался над его «тэ-э-к», не придумывал для него никаких гадостей…. Напротив, эти «брошенные» и «убогие» дети любили его так, как никакие здоровые и счастливые дети никогда не любили и не будут любить своих здоровых и счастливых родителей.

Те, кто могли говорить, называли его «папа Котя»…. Не «Костя», а «Котя» - сочетание двух согласных букв далеко не всем удавалось, и это произношение его имени потом навсегда закрепилось за ним. И это надо было видеть, когда чьи-то слюнявящиеся губки на измученном недугом лице при виде Константина Георгиевича пузырились и шептали: «Па…па… Ко…тя…», а искривленные ручонки тянулись навстречу…. «Папа Котя» мог часами сидеть, обняв такого ребенка, просто покачивая его или рассказывая какие-то сказки, которые тут же и приходили ему в голову. Или с необыкновенным терпением лучше любой нянечки кормил с ложечки чей-то едва шевелящий языком ротик, постоянно вытирая его слюнявчиком и поправляя съезжающую со специальной подушки головку.

Сирина Борисовна не знала, что их ребенок, не пережив десятилетнего возраста, уже умер…. Но для «Папы Коти» теперь родными стали все эти «обиженные дети», ради которых он действительно был готов на все. Когда он случайно стал свидетелем грубого обращения молодой нянечки с одним из таких «обиженных», Перцов пришел в ярость и едва удержался, чтобы не «разорвать на месте» эту «молодую сучку». Но добился, чтобы ее тут же уволили. А потом сам ходил по селу вместе с главой сельской администрации, уговаривая «самых добрых» женщин, как правило, многодетных матерей, устроиться на работу в интернат. Тем и своих забот хватало, но административная хватка Константина Георгиевича помогла и тут. Он, по договоренности с заведующей интерната, вполовину сократил смены для нянечек и стал платить им «надбавку», которая равнялась двойной государственной ставке. И проблема с должным уходом за «обиженными» была решена. Каждый раз, когда Перцов приезжал в интернат – а он это делал почти каждые субботы и воскресенья – нянечки подробно ему «докладывали» - рассказывали о всех подробностях жизни их воспитанников, а по-настоящему, их родных детей.

А когда кто-то из них умирал – а умирали такие детки часто, редко кто из них доживал до совершеннолетнего возраста – «папа Котя» брал все заботы по похоронам на себя. Причем, не только по погребению – с обязательным приглашением священника для отпевания – но и потом заказывал надгробия и сам их устанавливал на специально отведенном «для упокоившихся деток» месте в уголке сельского кладбища.

Удивительная подробность – все надгробия были с фотографиями, и если лицо у ребенка во время его жизни носило на себе печать недуга, Константин Георгиевич ездил в специальную фотомастерскую, где с помощью компьютерных технологий лицо «восстанавливали» так – как должен был бы выглядеть «нормальный» ребенок.

Сельский священник считал Константина Георгиевича чуть не святым, но когда предложил ему исповедаться и причаститься, тот отказался, пояснив, что он «в рай не попадет», так как грешит и не может не грешить ради всех этих «обиженных детей». Перцов так и оставил его в недоумении. Впрочем, в недоумении о его жизни были почти все люди, которые его знали, точнее - «не знали», не исключая и саму Сирину Борисовну.


Перцов опоздал больше чем на полчаса, впрочем, не опоздал, а «задержался» - все по законам жанра: строптивую школу, ее директора и учителей, надо было «вытомить» в долгом и нервном ожидании.

Он вошел в 25-й кабинет в сопровождении Кружелицы и сразу прошел за стол, предусмотрительно принесенный из учительской и выставленный в центр свободного пространства перед рядами парт, за которыми затихли учителя. Кружелица не посмела сесть за учительский стол и тоже села за парту. Крайней в третьем ряду за последней партой села Сирина. Василий сидел почти в центре, рядом с Маевой, за третьей партой второго ряда.

Перцов некоторое время постоял вместе с вставшими учителями, потом потоптавшись немного, решил сесть. Его сразу раздражило то, что, сев, он как-то явно, в виду невысокого роста, «потерялся». Более знающие его директора для подобных случаев подбирали кабинеты с небольшим возвышением, как бы «амвоном», или собирали учителей в актовых залах, где Перцов делал разносы со сцены. Но до «бестолковой» Кружелицы такие важные детали, конечно, не «доходили». И это еще больше злило Перцова. Он поправил себе желтый галстук (а одет был в строгий темный костюм) и произнес нечто маловразумительное, но «сакраментальное»:

- Тэ-э-к!.. Значит, школа №..., краснопятая…

Зачем он так срифмовал, - каламбур был явно не из удачных – он бы и сам не сказал. Просто испытывал желание сказать что-то обидно-несуразное, чтобы окончательно «завести» себя.

- Ну, расскажите мне, как вы дошли до жизни такой?.. Что директор скажет?.. Тэк… Я вот только что приехал – посмотрел, как вы работаете по озеленению и благоустройству…. Срамота… Тэ-э-к!.. Просто страмота!..

Он специально исковеркал последнее слово, испытывая непреодолимое желание над чем-то покуражиться. Но этот самый «кураж» все как-то не приходил…

- Константин Георгиевич, мы просто слишком поздно узнали о ваших установках по этому поводу… Но мы сделали, что могли… Высадили новую…. – начала, было, оправдываться Кружелица, но вдруг с ужасом почувствовала, что она забыла название кустарника. Она стала беспомощно оглядываться по сторонам, ища Мостовую или Котика – те, кто мог бы знать… И в этой ее беспомощной оглядке было столько наивного, виновато-детского, что Василий едва не застонал от приступа какой-то тоже «беспомощной» тоски…

- Тую!.. – подсказала-таки Котик, сидящая на второй парте сразу за Кружелицей.

- Да-да, тую... Мы высадили пять кустов на правом газоне, четыре на…

- Это все чушь!.. – прервал ее Перцов. – Не надо мне зубы заговаривать…. Я давал четкие установки по благоустройству территории. Тэ-э-к?.. Вы должны были разработать план благоустройства, создать дизайн-проект, облагородить почвенный состав газонов, высадить многолетние разноцветущие растения и кустарники…. И вы не сделали ничего!. Ничего!.. Тэ-эк!..

Последнее «тэк» прозвучало как-то уж слишком грозно. Перцов начинал «входить в тонус». Кружелица больше не решалась ничего возражать. В классе повисла тяжелая напряженная тишина.

Василий сидел, опустив голову, глядя на лежащий перед ним на парте конверт. И боролся с желанием немедленно открыть его и прочитать записку Гули. Каким-то непонятным, «шестым» чувством он не просто предполагал – знал, что ее содержание будет связано с тем, что происходит или еще произойдет здесь, в этом 25-м кабинете…. И это «предзнание» не пугало его, а только как-то жутко «холодило» душу, заставляя ее трепетать в предощущении чего-то «рокового»…

- И это не единственный ваш провал, далеко не единственный!.. Тэ-эк!.. Я бы сказал, что вы на сегодняшний момент худшая школа!.. Да, худшая!.. Как выборы у вас прошли?.. Худшая явка среди всех участков!..

- Константин Георгиевич, но это же не от нас зависит… - как-то слишком резко кивнув головой, попыталась защититься Мостовая.

- Как не от вас?!.. – уже почти загрохотал Перцов. – Тэ-э-к!.. Хорошенькие делишки!.. А от кого?.. Кто должен был провести собрания среди родителей? Кто должен был объяснить им, что нужно приходить на участки и голосовать!.. Я даже не говорю, за кого голосовать – но в хороших школах и это делали!.. Тэк!.. Какие?...Четырнадцатая, двадцать восьмая, пятая!.. Там даже агитбригады среди учителей были созданы – специально под выборы!.. Вы не сделали ничего!.. Ничего!.. Тэ-э-эк!.. Вы самая безответственная и расхлябанная школа!.. Ваши учителя!.. Вы – да вы!.. Вы ничего не можете и не умеете!.. Вы и учить-то не умеете!.. Вам показать ваши результаты на олимпиадах?.. Вам показать?..

На эти слова Кружелица откинулась назад и даже подняла руку вверх, как бы закрываясь от Перцова или желая прикрыть краску стыда, залившую ей лицо…

- Ага!.. Не надо!.. Конечно, а что же там, скажите, показывать?.. Тэ-эк!.. Не то что ни одного первого места – нет даже никого в десятке!.. Так как же вы учите?..

- Да как же нам учить?!.. Как же нам учить?!.. Мы уже и правда, как проститутки – и дворники, и уборщицы!.. – вдруг словно взорвалась сидящая рядом с Василием Маева. – Да мы только и знаем, что убираем территорию, возимся с разными комиссиями, посылаем детей туда, туда, туда!..

Маева, накрашенная как-то особенно «крикливо», и говорила резко и зло, с какой-то особенной хрипловатой глухотой, что была присуща ее голосу в минуты очень сильного волнения или гнева и, казалось, с каждым словом «набирала обороты»:

- Вы знаете, что только чтобы убрать по весне территорию, мы уже почти вторую неделю не учимся толком. Какие олимпиады!?.. Какие результаты обучения!?.. Кто еще посмеет нас обвинять, что мы не можем обучать?..

Василий чувствовал, как у него постепенно начинает двоиться или даже троиться сознание. В одной части мозга у него отражалось с небольшой задержкой все то, что сейчас происходило в кабинете и производило какой-то странный «ожесточающий эффект». Как будто внутри что-то сжималось и сжималось…. и уже, казалось, дошло до предела «сжатия», после которого неизбежно мог последовать «взрыв». А другая половина мозга была занята конвертом и Гулей… Он уже знал, что не сможет возобладать над желанием прочитать записку, но словно из последних сил оттягивал этот «неизбежный» момент. И как «последнее средство» внимательно изучал конверт, по-прежнему лежащий перед ним на крышке стола.

Серая, не очень качественная бумага с небольшими щербинками…, чуть надорванный уголок…, ровные линии для записи адресов…, приоткрытый под углом в 45% треугольник загиба…

На какое-то время его даже заняла мысль о том, что тень от этого загиба падала внутрь конверта на выглядывающий оттуда листок бумаги в виде небольшой заостренной стрелки. Как бы показывала направление…

Между тем, Перцов после слов Маевой почувствовал, что близится вожделенное состояние «полного куража»:

- Кто смеет рот открывать?!.. Я только что был в других школах – там такие же учителя!.. Нет, не такие – не лодыри, лентяи и бездельники!.. Они учат – и как учат!.. – берут первые места и все выполняют!.. Все!.. А не возмущаются как пустобрехи!.. У них территория – с иголочки!.. Не вам, лентяям горлопанным, возмущаться!.. Да я вам всем - выговора, начиная с директора, о неполном служебном соответствии!..

Константин Георгиевич незаметно для себя встал из-за стола. Он наконец-то поймал кураж. Его маленькие «крысиные» глазки вдруг расширились и засверкали, и вновь «отъехали» друг от друга, только это придало его лицу выражение не обиженности, а какой-то «возвышенной вдохновленности». При этом правая рука усиленно разрезала воздух отрывистыми жестами. Удивительно, что он перестал употреблять свои «тэки». Это происходило с ним только в моменты высшего подъема, только на вершинах своего «куража», может, поэтому он бессознательно к нему так стремился…

- Вы видели, что вы понаделали с той же рощей?!.. Свалили в кучу весь хлам и кто его теперь должен убирать!?.. Кто – скажите мне?!.. Вам, бездельникам пустоголовым, лентяям недоделанным, даже этого поручить нельзя!..

Василий медленно стал вытаскивать из конверта сложенный в несколько раз листок в клеточку. Он больше не мог противиться… На помятом с рваными краями листочке с одной стороны ровным учительским почерком Сирины было написано:


Василий Иванович, простите меня!

Люди, правда, не свиньи…

Василий, опустив еще ниже голову, застонал. Но его стон не был слышен за громогласными воплями Перцова:

- Вас всех уволить нужно!.. Да – проститутки!.. А кто еще так воспитывает, что у вас тут малолетние умирают от разврата!.. Вы превратили школу в вертеп, в дом терпимости, в свинарник какой-то!.. Да, вы – как свиньи!.. Свиньями живете!.. Вы и есть свиньи!..

Василий почувствовал, что все вокруг него начало дрожать и двоиться. Он поднялся с места, почти не отдавая себе отчета, вышел из-за парты и направился к Перцову. Тот замер с полуоткрытым ртом и его расширенные глаза вновь сблизились друг с другом и как бы «сдулись». Василий еще за полшага до Перцова начал отводить правую руку назад, и та по длинной траектории описав дугу, звонко вляпалась в его полную и потную щеку.

Сам Василий видел все как бы в замедленном действии…

Как его ладонь, начиная с ребра большого пальца и до слегка оттопыренного мизинца, влипла в щеку Перцова. Как голова того сначала, было, даже подалась навстречу ладони, а затем, получив от нее импульс, стала откидываться влево. Как из оттопыривающейся в движении нижней губы вылетел мутный слюнный катышек на тягучей сопливистой нити. «Как дерьмо коровье…» - даже успело промелькнуть в его мозгу… И общее «ах!» с опозданием проникшее через уши в его словно заторможенные мозги.

В следующий момент он вдруг увидел Перцова таким, каким он был почти год назад – во время их первой встречи: с двумя огромными розовыми залысинами, ползущими к верхушке черепа, с двумя маленькими «крысиными» глазками, в которых застыло выражения «недоумения», даже изумления…. И уже не уловил момента, когда тот, сначала откинувшись назад, но, как бы возвращая тело в прямое положение, коротким незаметным взмахом правой руки направил сокрушительный удар ему, Василию, прямо в нижнюю челюсть…

Падая, Василий успел обратить внимание на вскочившую со своего места в мучительном порыве Сирину, замершую с каким-то нелепым жестом Маеву, а затем все вдруг заполонившие его сознание интерьеры кабинета и фигуры резко сорвались в бешенное круговое вращение. Последней появилась «прическа с губами», удивительно напоминающая Голышеву, только без бородавки, и отчаянным истошным воплем прокричала:


«Хотите пройти на халяву?!..»


Василий снова четко увидел себя, стоящим в полутемном вестибюле института усовершенствования учителей, – искривившуюся «прическу», задавшую ему этот вопрос, и «блондинку», перегородившую ему проход наверх, туда, где он должен был сдать зачет. Последний зачет на свою «высшую категорию»…

И тут Василий все вспомнил. Он вспомнил все… И практически мгновенно, еще в тот момент, когда только начал падать в эту «круговращательную бездну»…

Он увидел себя сначала в окружении прически и блондинки, потом сидящим на зачете, потом его сдающим, потом идущим по вечерней аллее, и, наконец, лежащим на ней с проломленным черепом…. Он даже закричал от какого-то мучительного чувства «освобождения», в этот же миг переполнившего его. Ему даже показалось, что все - не просто услышали его, но и поняли то, что понял он, что он одним своим криком передал всем этот «свет познания», внезапно озаривший его разум… Свет, так внезапно просиявший и почти так же быстро погасший на каком-то странно зеленеющем, а потом быстро почерневшем фоне…


Хотите пройти на халяву

Так честно тогда и скажите!

А слов здесь высоких не нужно, -

Не надо за ними скрываться!..


Анюта, пусти его – будет!..

Все ясно с ним – пусть себе валит!..

Красивые фразы не стыдно

Бросать, укрываясь за женщин?..


Василий , втянув шею в плечи,

Прошел в дверь и дальше поднялся

По мусорной лестнице наверх

В каком-то оцепененьи.


Как в жутком провале бездонном –

В душе темнота с пустотою,

В уме по тому же примеру

Отсутствие полное мыслей.


Зачет уж как раз начинался…

Вопросы заранье раздали

И очередь установили –

А он оказался последним.


Прическа с блондинкой чуть позже

Зашли и не сразу присели –

Цветы для комиссии членов

Поставили в вазу на столик.


Все лекторы здесь уже были,

Занятья что проводили,

И перед началом зачета

Напутствие всем выдал ректор.


Он начал с того, что поздравил

Всех с «радостным испытаньем»,

Что высшую категорийность

Должно педагогам присвоить.


Призвал всех не волноваться:

Никто, что здесь, «резать не будет»,

Что «мы же не волки, не звери», -

Слегка под конец пошутил он.


И вот началась процедура…

Все в очередь выходили

С вопросами, взятыми раньше,

К столу для ответа с беседой.


Действительно, все было гладко:

Ответы у всех принимались

Спокойно и благосклонно,

Без всяких излишних придирок.


На каждого десять-пятнадцать

Минут уходило при этом.

Прическа и следом блондинка

Зачет этот первыми сдали.


Василий, как сел, поначалу

Собраться не мог в своих мыслях,

Волненье вдруг и возмущенье

Волнами накатывать стали.


И только когда серый сумрак

За окнами начал сгущаться,

И класс опустел вполовину,

Он взял, наконец, себя в руки.


Вопрос ему выпал несложный –

И он постепенно увлекся.

И вскоре уже с нетерпеньем

Черед свой, томясь, ждал последний.


И сдал он зачет очень быстро:

Ответ его мало кто слушал –

В комиссии все утомленно

Ему головами кивали.


Василий, прикрыв за собою

Дверь, выйдя из кабинета,

«Yes!» - выдохнул, сжав в кулак пальцы,

И радостно вскинул рукою:


«Все! Кончено все! Отстрелялся!..»

Он лестницу чуть не вприпрыжку

На спуск проскочил вниз до двери -

На улицу радостный вышел.


«Скорей закурить!..» А повсюду

Уже темнота загущалась.

Один лишь фонарь одинокий

В аллее светил средь деревьев.


Недавно прошел легкий дождик,

Весеннюю свежесть ошпарив,

И, празднично благоухая,

Блестели асфальтные лужи.


Василий пустил дым блаженно,

Швырнул прочь измятую пачку

И, тихо себе улыбаясь,

Свернул на пустую аллею.


Еще не успел к фонарю он

Дойти по темневшему парку,

Как сзади послышался топот –

Похоже, его догоняли.


- Эй, стой!.. Он на зов обернулся

И видит: по той же аллее,

Догнав уж почти, подходили

К нему в полутемени двое.


Один, что пониже был ростом,

В расстегнутой серой фуфайке.

Шагнул чуть к Василию ближе,

Другой обошел его сзади.


- Ну, что?.. Значит, ты самый мурый

Из всех?.. – начал тот, что был ближе. –

Все люди – обычные лохи,

А ты, знать, решил фраернуться?..


Василий смотрел – как не понял…

- Что зенки, как рыба, таращишь?..

Короче, давай – гони бабки!

И быстро – мы ждать здесь не будем.


И дальше добавил с издевкой:

- А то ж оно не хорошо ведь…

Один от всего коллектива

Отпал ты…. Неинтересно!..


- Я думаю, в прокуратуре

Как раз будет все интересно… -

Василий, сказал, задыхаясь

От ярости и от волненья.


- Нас, значит, ментовкой пугаешь?..

Ну, что ж – по добру, знать, не хочешь…

Поторыч, он что-то не понял, -

Заткни ему прокуратуру!..


Уже слишком поздно Василий

Обрезок железного лома

Увидел в руках у второго,

Что быстро шагнул к нему сзади.


Не смог ни уйти, ни укрыться.

Ни даже хоть руку подставить…

Удар сбоку в темя был страшен –

Он рухнул у лавки бетонной…


……………………………………

……………………………………

……………………………………

……………………………………


Чрез несколько дней из больницы

На школу запрос получили:

«Не ваш ли такой-то учитель,

Что к нам без сознанья доставлен?»


Сирина Борисовна очень

Встревожилась вся, всполошилась:

Василий уж должен был выйти

Работать, но что-то не вышел.


И вскоре все стало ясно:

Да, точно – то был Василий,

Однако проведать не дали –

Он только что вышел из комы.


И только почти через месяц

Его навестить разрешили,

Когда миновала опасность –

Угроза для жизни прямая.


Сирина Борисовна сразу

Приехала в эту больницу.

Ее проводили в палату,

Но врач ей сказала по ходу:


- Проведайте, но бесполезно,

Я думаю, все это будет.

Он даже родных - мать и брата -

Не может узнать с каждой встречи.


С его черепного пролома

И травмы обширнейшей мозга

Глубокая амнезия

Теперь у него наступила.


А просто сказать, потерял он

Из памяти многие части.

И трудно сказать, будет – нет ли

Какое-нибудь улучшенье…


Сирина Борисовна тихо

Вошла в небольшую палату,

С обоями в цвет светло-синий.

Для самых больных пациентов.


Василий лежал на кровати

В потертой больничной пижаме,

С замотанною головою,

Глядя в потолок, без движенья.


- Василий, тебя тут проведать

Пришли из родной твоей школы,

Где раньше ты – помнишь? – работал… -

К нему обратилась врачица.


А тот, молча, взгляд вниз по стенке

Отвел с потолка постепенно…

Глаза его остановились

На рядом стоящей Сирине.


И страшен был взгляд пустотою,

И холодом, и безразличьем…

- Вы кто? – губы чуть шевельнулись,

И шепот неслышный раздался.


Сирина уж рот приоткрыла:

- Я… Я… - объяснить как хотела,

Но спазмы от судорог горло

Ей намертво перехватили.


И чуть не бегом из палаты,

Лицо отвернув, она вышла.

А врач, подошедшая к койке,

Беспомощно руки раскрыла.


В тот день, только в школу вернулась,

Сирине Борисовне дали

Телефонограмму по факсу,

Пришедшую из управленья:


«Учителю средней школы

Василию Поделаму

Присвоить по утвержденью

Разряд категории высшей».


Автор благодарит поэта Александра Чума за сотрудничество и предоставленные поэтические материалы.


ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ

Поделиться:

Задать вопрос
@mail.ru