В вашем браузере отключен JavaScript. Из-за этого многие элементы сайта не будут работать. Как включить JavaScript?

Издательство Учитель – лучшее учреждение дополнительного профессионального образования 2019 г.

Второе полугодие

Глава 12

О том, что случилось с ее мужем, Милена Санна, узнала, когда ей позвонили из школы. Туда в свою очередь позвонили из ФСБ и кратко ограничились сообщением, что Борюн Максим Петрович «серьезно пострадал во время проведения спецоперации по обезвреживанию террориста, захватившего заложника». Причем, подано это было так, как бы он сам в этом и был виноват, так как «не выполнял инструкции компетентных сотрудников». В чем были эти «инструкции» и как их не выполнил Максим Петрович, а также то, что он сам находился в машине с «террористом», и, тем более, что это был его бывший ученик, до сведения школы в виду соображений «целесообразности» решили не доводить. Но ситуация все-таки вышла из-под контроля и сразу обросла невероятными слухами. Как-никак на площади из толпы видели, как Максим Петрович «общался» с сотрудниками ФСБ, как провожал их до школы, как возвратился потом обратно и отправился «на встречу с террористом».

Одним из самых невероятных, но для большинства людей почему-то самым «правдоподобным» оказался слух о том, что Максим Петрович сам был в связи с террористом, что чуть ли не по его указанию была захвачена несчастная девочка-заложница и вообще задумана вся операцию по добыванию миллиона и вертолета к нему в придачу. И далее слух «облеплялся» подробностями как снежный ком - что Максим Петрович руководил «операцией» из толпы, но когда с девочкой стало плохо, и все пошло наперекосяк, его и выдал «сообщник». И тогда сотрудники ФСБ, быстро его вычислив и обезвредив, попытались использовать для воздействия на оставшегося в машине. Но там опять что-то не задалось и завершилось перестрелкой. Да - единственный выстрел перерос уже в самую настоящую «перестрелку». Наверно вскоре стали бы говорить о «затяжном бое» в центре города…

Каким-то невероятным образом стало известно и то, что в машине находился «бывший ученик» Максим Петровича. Как?.. Это наверно должно было стать предметом серьезного анализа тех же «компетентных органов»…. Но факт оказался, что называется - налицо. И вот уже картина для большинства горожан «окончательно прояснилась». Учитель организует банду со своим бывшим учеником и проводит всю эту, казалось бы, изначально невероятную операцию.

Все казалось землякам Максима Петровича очень естественным. Кто может воспитать такого «террористического выродка»? Учитель!.. Конечно, его учитель, пусть и бывший, – а кто еще?.. Кто может хотеть миллион долларов? Бедный учитель – а кто еще?.. Кого он может подговорить совершить это дело? Разумеется, своего ученика…. У кого не дрогнет рука захватить в заложники беззащитную девочку?.. Ну да – у того же самого «изверга» учителя и его «зомбированного» ученика…. Ну, и, наконец, кто мог «отчаянно сопротивляться» ОМОНу и «организовать бой в центре города»? Ответ сам собой подразумевался…

До Милены Санны все эти известия вместе со всеми сопутствующими слухами дошли уже на следующий день – в страстную субботу, но она их восприняла очень своеобразно. Даже парадоксально. Она практически полностью поверила во всю эту галиматью, но странным образом виновной во всех этих «ужасах», случившихся с ее мужем, посчитала саму себя.

Ей показалось, что именно она довела своего «Максика» до такого состояния, что он «покусился» на миллион и задумал сбежать от нее на вертолете. Ей словно открылись глаза на то, что она держала своего мужа «в черном теле», требовала от него полностью так не впечатляющую учительскую зарплату и даже порой «зажимала» ему «карманные деньги». Только это и довело, по ее мысли, «Максика» до безумных мечтаний о миллионе. Известия о вертолете вообще ввели ее в ступор. Бросить ее и улететь?.. Улететь на старости лет неизвестно куда и так рискуя жизнью?.. Это ж как следовало не любить и даже ненавидеть свою жену!?.. Такая логическая цепочка выстраивалась в ее мозгах. И опять у нее «открывались глаза» на свое «ужасное поведение»: как она «пилила» его за низкую зарплату, как выжила из собственного кабинета, как, наконец, в прямом смысле спилила его любимую березу…. И вообще, как она практически никогда не интересовалась его мыслями, чувствами, желаниями, мечтами…. И вот довела «Максика» до ручки. И ей стало мучительно стыдно за то, что она «такая плохая».

Следующий парадоксальный пируэт ее сознания – все люди «догадываются» о том, кто же действительный «виновник» всего произошедшего.

Да, ей стало представляться, что - ну не могут люди не догадываться, кто же довел ее «Максика» до этой ужасной «ручки». Не могут! Потому что на самом деле, ну не «в медвежьем же углу все происходило»…. Все видели, что «Максик» ходит неухоженный, в старом пиджаке и плаще – и у него нет денег обновить свой гардероб, а жене до этого и дела нет…. Не мог он не рассказывать на работе – ни о своем кабинете, переделанном под мастерскую, ни о несчастной березе…. Да и вообще – кто знает, что он там в школе рассказывал о своей «несчастной семейной жизни» и как мог жаловаться на жену-«пилу»…

Все это походило на паранойю, но ей самой представлялось настолько естественным, что ей даже трудно было выйти из дома и поехать в больницу. Ей казалось, что все на нее смотрят, все осуждают, все чуть не «проклинают»… В больнице, разговаривая с оперировавшим Петровича врачом, она не поднимая глаз, едва смела спросить о результатах операции…. Едва ли не ждала, что он сейчас скажет: «А ведь это вы довели его до этого!..»

Она переживала нечто, похожее на самые первые месяцы знакомства с Максимом Петровичем. Тогда за ней ухаживал еще один молодой человек, и первое время она не могла определиться, на ком остановить свой «выбор». «Максик» ей нравился больше, но она была не очень уверенна в нем, боялась остаться «на бобах», привязавшись раньше времени, и отказав второму. Тем более, что тот «второй» (а это был курсант летного училища) был так «упорен», так «верен», столько дарил подарков, так долго ждал ее после работы!.. И потому самым большим ее страхом тогда было – чтобы «Максик» не узнал до поры до времени о своем «сопернике», о том, что она ведет «двойную игру», привязавшись к нему, но и не порывая с «прежним». Она избегала появляться со своим курсантом в городе, задерживалась на работе или уходила со школы специально пораньше, всем подругам говорила, что давно «порвала»…

Но однажды произошел все-таки «сбой». Думая, что ее курсант, как и обещал, не заедет за ней на работу, она спокойно вышла из школы, едва ли не под руку с «Максиком». И натолкнулась под козырьком школьного карниза на одинокую фигуру с цветами…. Тот вручил ей цветы и сразу же убежал без каких-либо слов…. О, это мог быть скандал!.. Но «Максик», милый легковерный Максик, удовлетворился объяснением, что это «троюродный» брат приехал навестить свою «сестричку» и что, мол, он «очень стеснительный»…

И это был знак – она так восприняла этот «инцидент». И уже безо всяких колебаний объявила курсанту об отсутствии у него каких-либо шансов. Хотя потом - и до свадьбы, и первое время после, пока Петрович еще спрашивал, - так вразумительно и не могла объяснить «Максику», куда же делся ее «брат» - врала что-то про дальнюю службу…

И вот теперь снова – это мучительное состояние, что ей нужно хитрить, скрывать то, о чем многие или почти все догадываются, но ей специально не говорят. Но не говорят до поры до времени, чтобы найти подходящий момент и высказать самым ужасным, самым скандальным, самым «позорным» способом…

Василий, встретив Милену Санну в больнице, тоже обратил внимание на ее «странное поведение». Она практически не расспрашивала подробностей, которые и Василию, впрочем, были не особо известны, но больше отводила в сторону и прятала глаза, а также поминутно вздыхала. А когда Василий упомянул, что Петровича «заставили» пойти к террористу (он придерживался этой версии), вдруг в ужасе подняла на него глаза и едва слышно прошептала:

- Кто заставил?..

Василий пустился в предположения о «нечистой работе спецслужб» и с недоумением заметил вздох облегчения – почти радости на расплывшемся лице Милены Санны…

А Максима Петровича прооперировали сразу же, как привезли с площади. Пуля пробила легкое и прошла совсем близко от сердца. Почти сутки Максим Петрович был без сознания, находясь в реанимационном отделении. Кстати, той же самой больницы, в которой лежала и Галка, только в разных корпусах. Василию приходилось курсировать между этими корпусами, пробегая недалеко от больничного Пантелеймоновского храма. Там во всю уже шли приготовления к Пасхе и выстраивались длинные шеренги людей, освящающих куличи и другую пасхальную снедь.

Какая-то внутренняя интуиции подсказала Василию рассказать о произошедшем «инциденте» Галке, и на нее это сообщение произвело, как ни странно, но как он и предчувствовал, благотворное впечатление, словно вернуло ее к жизни. Василий рассказал ей обо всем утром, и увидел, как взволнованно задрожали ее дотоле «безжизненные глаза». Слабым голосом она несколько раз переспрашивала Василия, пока не узнала у него все, что тому было известно. Кстати, Василий ей рассказал и известные ему на тот момент слухи, чем пару раз заставил, хоть и тревожно, но улыбнуться. Одним из последних «новорожденных» слухов было то, что «учитель-террорист» был причастен к ваххабитскому подполью, так как носил бороду. Причем, принадлежал к самым страшным и опасным» - русским ваххабитам, смертникам, собирался захватить вертолет и врезаться на нем в дом торговли «Эльдорадо»…

Галина просила держать ее в курсе. И вот Василий постоянно ей названивал из реанимационного отделения, а придя в обед, с радостью увидел, что она уже питается сама. Правда, пока только сок и черпая его из стакана маленькой чайной ложечкой, но все-таки это уже был настоящий прорыв - не внутривенная капельница.

Пролежав без сознания почти сутки, Максим Петрович пришел в себя уже к вечеру субботы, что дало надежду врачам на то, что самое опасное уже для него позади. Василий с радостью сообщил эту новость Галке, и это была их первая «пасхальная» радость. И с этим чувством радости Василий отправился на ночную пасхальную службу.

Пантелеймоновский храм, где уже заканчивалась пасхальная полунощница, был полностью заполнен народом, так что туда уже невозможно было войти. Люди окружали храм плотным кольцом, толпясь на ступеньках и перед специально вытащенными и расставленными вокруг храма столами для освящения пасхальной снеди. Василию едва удалось пробиться к ступенькам лестницы, шедшей в высокому входу в храм.

Неожиданно пошел ночной майский дождик – сначала небольшой, а потом все сильнее и сильнее. Кто-то попытался поднять выше по лестнице, чтобы укрыться за навесом, и это повлекло за собой турбулентность «восходящих и нисходящих людских потоков» - кто-то поднимался, увлекаемый вверх, кто-то срывался вниз с крутых порожек лестницы…

- Люди, да что ж вы сами себя благодати лишаете!?.. Ведь это же благодать Божья – дождик!.. Это Пасхальная благодать нам, людям!.. – раздался негромкий, но какой-то «восхищенный» голос справа от Василия. С трудом повернувшись в эту сторону, Василий увидел небольшую женщину в светлом пасхальном платочке…. У нее было маленькое и как бы чуть сверху и снизу сплюснутое лицо, и повязанный платок только подчеркивал эту «приплюснутость». Но главными на ее лице были глаза. Удивительные глаза!.. Они сверкали и сияли даже в темноте пасхальной ночи, смягченной прицерковными люминесцентными фонарями, но не только отражали их тусклый свет, а, казалось, сами были источником незримого, но явного сияния…

И удивительное дело – «турбулентность» людских потоков прекратилась. Во всяком случае, с той стороны, где стоял Василий. Кто-то даже попытался «вылезти» наружу – из под навеса, прикрывающего церковную паперть – и стать под «благодатным» дождиком.

Наконец, незадолго до двенадцати начался крестный ход. Люди судорожно стали зажигать свечи, постоянно гасимые каплями дождя и легкими порывами сырого ветра. Тот здесь, то там раздавалось легкое шипение «захлебнувшегося» огонька. Кто-то предусмотрительно спрятал свою свечку в футляр из пластиковой бутылки, но большинство пыталось сохранить эти колеблющиеся дрожащие «светлячки» «крышами» своих ладоней. Увлекаемый людской рекой, Василий вместе со всеми обошел вокруг храма и снова оказался у подъема на лестничные порожки. Дождик снова усилился, но оглянувшись назад, Василий увидел, что люди, забыв о себе, всячески пытались сохранить «огоньки» своих свечек, потому все свободное пространство перед храмом походило на слегка волнующееся «море» с дрожащими искорками света на его поверхности.

И вот, наконец, от входа в храм грянуло долгожданное:

- Христос воскресе!..

- Воистину воскресе!.. – в едином порыве выдохнуло, разом качнувшись как «подводного» толчка людское «море».

- Христос воскресе!..

- Воистину воскресе!.. – прозвучал еще один дружный ответ из самой, кажется глубины «живого моря».

- Христос воскресе!..

- Воистину воскресе!..

Третий раз это уже походило на нарастающий «девятый вал» вскипевшей звуковой волны, горящей сотнями огоньков людского «моря».

И словно в открывшуюся «воронку» это живое людское море «хлынуло» в отворившиеся врата храма. Василия занесло туда неудержимым течением и уже там вместе со всеми он запел радостный пасхальный тропарь:


«Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!..»


В храме за всю долгую пасхальную службу Василий не раз едва сдерживал слезы, особенно на призыв пасхального поздравления Иоанна Златоуста: «придете все…. постившиеся и непостившиеся!..» Он действительно в этом Великом посту, вопреки обыкновению, ни дня фактически не постился. Не до этого было. Невиданный для него самого запой и почти постоянное похмельное состояние не давали никаких шансов даже задуматься о «количестве», и тем более «качестве», потребляемой им еды, которая рассматривалась им исключительно в виде необходимой «закуски».

Поэтому он так – со слезами на глазах – и подошел в четвертом часу утра к причастной чаше, а выйдя из храма с любовью поцеловал подаренные ему какой-то старушкой три красных пасхальных яйца. Причем он даже не просил, просто с безмолвной мольбой посмотрел на эту старушку, когда батюшка уже начал после службы освящать пасхальную снедь.

- Возьми, внучок… - сказала она и протянула ему из своей корзинки с воткнутой в ее ободок горящей свечкой, три – именно три! – пасхальных яйца.

Он так и решил, что одно возьмет себе и «разговеется» им сам, еще одно сохранит для Петровича – подарит ему, когда его можно будет проведать, а третье – для Галки. К ней обязательно пойдет завтра, то есть фактически уже сегодня, и похристосуется с ней…

Василий шел пешком через полгорода к себе домой и чувствовал в душе тихую радость. Такую тихую и светлую, какой уже давно не испытывал. Нечто подобное было только в далеком детстве, когда он с мамой приезжал на ее родину в далекую рязанскую деревеньку. От основной трассы нужно было идти пешком километра три, и за взгорком открывался вид на деревеньку с ее первым «бабушкиным» домом, едва видным из-за разросшихся купов ветлы.

Вот они подходят к взгорку – и начинает томительно сжиматься сердечко…

Вот показываются верхушки ветел, и радостное томление начинает вытекать из сердца теплыми струйками…

Вот уже видна вся деревенька – и на глазах уже выступают слезы…

А вот и бабушкин бревенчатый дом с тремя окошками на фасаде и покосившимся погребком сбоку…. – и ты уже весь наполнен и напоен этой тихой радостью…

Василий шел в свежей майской темноте и время от времени смахивал с ресниц эти новые – и тоже такие «свежие! - слезы «тихой радости»…


* * *

Гуля умерла в среду светлой пасхальной седмицы.

Врачи хоть и боролись все последние дни за ее жизнь, но роковую роль сыграло слишком позднее обращение за медицинской помощью. «Если бы хотя бы на день-два раньше…» - сказали Арише, и эти «день-два» стали словно «приговором» для нее, ибо поддавшись уговорам Гули, действительно «промедлила», так как та «до последнего» старалась «держать марку»...

Когда Василий вошел в ворота ее дома – а семья Цыплаковых жила в частном доме совсем недалеко от школы – первое, что заставило болезненно сжаться его сердце – красная крышка гроба с белым нашитым крестом, поставленная «на попа» рядом с открытой наружу дверью.

Двор уже был запружен людьми. Много было школьников. Пришли почти все одноклассники Гули. Спанчев и Митькин с повязками на руках собирались выносить гроб. Заплаканная Сашка Сабадаш с помощью еще одного одноклассника – Марата Найчорова - привязывала к венку ленту:«От одноклассников. Помним, скорбим…».

На Аришу было страшно взглянуть. Она вся покрылась черными пятнами, которые не сходили с ее лица, а как бы медленно перемещались по нему в различных направлениях. Причем, ввалившиеся внутрь глаза сами напоминали два черных, только неподвижных, пятна – два темных «провала», с тускло мерцавшими мутными капельками зрачков в их глубине. На лице же отца Ариши – высокого, только чуть располневшего сорокалетнего мужчины – на его гладком и абсолютно «безволосом» лице застыло какое-то неопределенное выражение «глубокого недоумения». Как будто Гуля, и так всегда «задававшая загадки», придумала, наконец, последнюю – и на этот раз «безнадежно неразрешимую»…

Василия болезненно впечатлило и выражение лица Сирины. Глаза в острых гранях ее глазниц были расширены с какой-то «отчаянной решимостью», не только понять которую, но и задуматься над ее природой, было страшно и невыносимо больно.

Василий тоже подрядился нести гроб и, пока его грузили в ритуальную, заляпанную грязью газель, пока ехали на кладбище, пока потом шли по нему, старался не глядеть на Гулино лицо – как будто это было «нечто» выше его сил. Когда надо было посмотреть в ту сторону, где лежала, наполовину утонув в полушке, голова Гули, он как бы непроизвольно расфокусировывал взгляд, и ее лицо просто промелькалось ему белесым пятном. Единственно, что все-таки «зацепилось» в его сознании – это выступающий «слишком сильно» нос Гули. Его заострившийся профиль с двумя черными «дырочками» ноздрей - как «гвоздь» засел в мозгу. И как Василий не пробовал отвлечься или наоборот «сконцентрироваться» на других «деталях» - кружевной обивке внутри гроба, рюшечках и цветочках глазета на его ребрах – этот «носик с дырочками» все время «примешивался» и маячил как неопределенное пятно в глубине его сознания.

Само кладбище в это время представляло собой странное и довольно нелепое зрелище. Оно было полно народу. В эти пасхальные дни люди суетились возле могилок, приводя их в порядок, чистя и убирая, сажая цветы и прорывая буйно тронувшуюся в рост растительность. Все выглядело как-то - то ли очень «по-деловому», то ли очень «по-домашнему» - но в любом случае не очень вязалось с «траурным» назначением кладбища, а тем более с похоронной процессией, которая в этот момент по нему проходила. Казалось, что люди находятся на своих «дачках» и деловито возятся за оградками со своими совсем крошечными «делянками» и с каким-то даже затаенным недовольством отвлекаются, чтобы едва взглянуть на проплывающий мимо них очередной и совершенно «неуместный» гроб.

Только вступившая в свои полные права весна тоже придавала сюрреалистичности всему происходящему. Эта «стартовавшая в полный рост» и буквально «попершая» вперед из любой канавки и ложбинки, из любой трещинке на асфальте и зазубринке в плитке, зелень – ну никак не вязалась и не ассоциировалась с тлением, разложением, смертью, с чьей-либо «безвременной» кончиной… Она напротив как бы смеялась над всем этим, даже издевалась над всеми «кладбищенскими страстями», а точнее всего – просто не замечала ни этих слез, ни этого траура, ни этого плывущего на человеческих руках гроба, ни этого «носика с дырочками»…

Ничего этого для «торжествующей весны» не существовало. Беззаботно «перла» зелень, беззаботно стрекотали кузнечики, беззаботно пели птички, беззаботно сияло солнышко, беззаботно накрапывал поминутно набегающий дождик…. Все было беззаботно и радостно в этой весне, и все же в глубине этого «торжества» плыл этот красный гроб с «белоснежной» ужасающей «начинкой», чернели эти «дырочки» на заострившемся носике, едва плелись, поддерживая друг друга убитые горем люди, которым в свою очередь не было никакого дела до всего этого «весеннего торжества».

После отпевания в церкви гроб с Гулей снова погрузили в газель и медленно повезли в новую часть казавшегося бесконечным и бескрайним «города мертвых», так странно и в то же время как-то «глупо» пробужденного к жизни сочными и даже «вызывающе яркими» весенними красками.

Все эти пасхальные дни поминутно перемежались солнышком и дождями. Не составлял исключение и этот день, причем с какой-то учащенной последовательностью этих «солнечно-дождливых перемен». Уже раза три из быстро ползущих по небу тучек успевал накрапывать дождик, так же регулярно сменяющийся яркими потоками солнечных лучей, дымящихся в теплой мутновато-белесой сырости воздуха и мареве близкого, словно нахлобученного на небо горизонта.

На выезде со «старого кладбища» в сладострастно раскинувшейся весенней жирной луже газелька забуксовала. Несколько раз надрывно гудя, и часто вращая густо смазанными коричневой глиняной «смазкой» колесами, выбрасывая из-под них шмотки сопливящейся глины на ограду ближайшей могилы, она дергалась и не могла сдвинуться с места. Пришлось вылазить и помогать этому машинному «надрыву», скорбно визжащему в тон чувствам, что переполняли в это время сердца людей.

Василий был рад выпрыгнуть из машины и хотя бы на время прекратить борьбу с желанием посмотреть на лицо Гули. Странно, но оно его все сильнее одолевало. Он знал, что рано или поздно это произойдет, причем с непредсказуемыми последствиями, и как мог, старался оттянуть этот «роковой» момент. Да и появилась хоть какая-то возможность «стереть» или хотя бы как-то замазать новыми зрительными впечатлениями этот «носик с дырочками».

С третьего раза дружными усилиями удалось вытолкнуть газель из лужи. Спанчев Борька командовал «и – раз!», но на последний «раз» не удержался и соскользнул-таки коленом в глиняную жижу. Как зачем-то стал на секунду на колени… Василий помог ему очиститься, потом отряхнул сам глиняные брызги со своих джинсов, распрямился и…. И вдруг узнал это место на кладбище… Его года три назад летом, во время одного из походов с детьми показал ему Петрович. Ограда, которую так усердно усеяла глиняными «соплями» буксующая газель, была на могиле того самого самоубийцы – паренька, знакомого Петровичу и его другу Павлу.

Василий торопливо подошел ближе и заглянул за ограду. Там царила полная неухоженность. Прошлогодние метелки высохшей травы буйно перемежались с острыми стрелками новой поросли, и это многолетнее «переплетение» густым дерном как одеялом покрывало обозначенное изгородью узкое пространство. Как и несколько лет назад к железному кресту ближе к низу в железной же рамке была приделана фотография. Только изображение на ней уже практически полностью выцвело. И уже трудно было разобрать не только черты лица, но и вообще – парень это или девушка. Газелька буксовала так сильно, что «грязевые пули» смогли пробиться даже сквозь травяной частокол, и правый угол фотографии, где раньше была траурная полоска, был залеплен свежими глинистыми потеками. Отдельные капли застыли и на белесом контуре едва проступающего на мутной поверхности лица.

До места погребения Гули гроб снова пришлось довольно долго нести на руках.

Здесь, на песочно-глинистом участке земли, примыкающем к железнодорожном насыпи, еще не было разбито даже мало-мальски пригодной дороги для проезда транспорта. Железнодорожное полотно, шедшее к далеким корпусам завода, в связи с его банкротством и разорением практически не использовалось - за ним никто не ухаживал, и крутые склоны насыпи густо поросли широченными листьями лопухов различных оттенков – от матово-салатного до темно-изумрудного, а также «мохнато-гофрированными» стеблями борщевика.

На этот раз Василий нес гроб ближе к голове Гули, и когда его недалеко от свежевырытой могилы поставили на табуретки, первый раз «поневоле» взглянул ей в лицо.

Взглянул и поразился…. Поразился изменению в облике Гули. В гробу, ему показалось, лежал совсем другой человек. Ее лицо, удивительно просветленное, не просто похудело, а, кажется, начисто лишилось своих когда-то безобразно-расплывшихся форм. Это «просветление» было не только каким-то мистическим, но казалось, и вполне физическим – на нем практически не было заметно когда-то многочисленных веснушек, мелкой сыпью покрывавшей ей не только лицо, но и шею, и даже «рассыпанных» на плечах и груди – тем более, что она не стеснялась демонстрировать эти части тела. А сейчас белый платок, повязанный по православному под подбородком, тонко гармонировал с матовой бледностью ее кожи, как будто специально «выбеленной» по такому «важному случаю». Голубой венчик со слегка неровно вышитыми на нем православными крестами нежно облекал ее лоб и уходил под ушные прядки обыкновенных простых чисто русых волос, о естественном цвете которых уже никто и не помнил.

Словно не поверив своим глазам, Василий оторвал свой взгляд от умершей и посмотрел на окружающих людей – они разве не заметили этого чудесного изменения облика Гули? И невольно остановился на лице Ариши, ближе всех стоявшей к гробу и поддерживаемой сбоку мужем.

Ее лицо, неровно замотанное черным платком, выглядело особенно ужасно: бесформенные пятна густо покрывали ее лоб и щеки, как будто вся «чернота» с лица Гули переместилась каким-то невероятным образом на ее лицо. Она с трудом, судорожно содрогаясь, втягивала в себя воздух и с видимой мукой резкими толчками, сопровождаемые глухими стонами, выталкивала его назад.

И опять Василий невольно, словно притянутый за глаза невидимыми нитями, вернул их на лицо Гули. И вновь беспомощно застыл, не в силах справиться с разительным контрастом. Между бездной горя и страдания на лице Ариши и безмятежным спокойствием и тишиной, струящимися с лица Гули. Она, казалось, заснула и видела какой-то сладостный сон, наполненной «тихой радостью», той, которой сам Василий испытал сам совсем недавно на пасхальной службе…

«…И сущим во гробех живот даровав…» - промелькнуло в его голове… «…Во гробех живот даровав…», «живот даровав…», «даровав…» - как будто эхом отразилось где-то в других «уголках» мозга. Василию показалось, что действительно, еще немного - и «дарованная жизнь» Гули вдруг пробудится в ней со всей явной силой, и ей останется только открыть глаза и улыбнуться…. И ему как-то «пронзительно» стало ясно, что он не готов встретиться с такой «преображенной» Гулей, ему не просто нечего ей будет сказать – ему будет ужасно стыдно, так как он недостоин этой встречи…. Он даже сделал шаг от гроба, чтобы не попасться первым ей на глаза…

- Гуленька!.. Она сказала… Ее слова…. Последние …. - вдруг стала сбоку опускаться на землю, срывая черный платок, Ариша. - «Мама, мне стыдно!..»

Ее успели поддержать за руки и усадили на стул. Она еще что-то хотела сказать, но только беззвучно зашамкала плохо повинующимися губами.

«Мама, мне стыдно!.. Мама, мне стыдно!.. - несколько раз повторилось в голове у Василия, и он закашлялся от какого-то непонятного то ли кашля, то ли рвущегося наружу рыдания… - Боже, как мне стыдно!..»

Люди начали, было, прощаться с Гулей, но в этот момент снова зарядил – как посыпал мелким рассыпчатым пшеном – дождик.

- Прикрыть, прикрыть!..

- Прикройте ее! – раздались возгласы.

Нашелся кусок полиэтилена, который Василий вместе с Митькиным и Спанчевым после минутного замешательства развернули над Гулей.

Люди торопливо потянулись под полиэтилен, наклоняясь над Гулей и целуя чуть сползший со лба венчик. Василий, отведя куда-то в сторону глаза, заметил, как трясется под его руками край полиэтилена. Это трясся в рыданиях Митькин Вовчик. Спанчев словно остолбенел и только открытым ртом быстро хватал – словно кусал - воздух.

- Не плачь, Гуленька!.. Не плачь, моя доченька!..

Василий заглянул под полиэтилен и увидел, как Ариша, став у гроба на колени, вытирает Гуле лицо. Едва взглянув в него, он увидел несколько мелких капель дождика, успевшего оросить лицо Гули. Они действительно словно слезы застыли под глазами и на крыльях заострившегося носика…

- Не плачь, доченька!.. Не стыдно…. Тебе не будет стыдно!..

Этого уже Василий выдержать не смог. Кое-как сунув край полиэтилена в другую руку Спанчеву, он быстро пошел прочь от могилы, но пройдя, почти пробежав несколько шагов, вдруг опустился на колени и, схватив одной рукой край ограды чей-то совершенно свежей могилы, завыл…

Это действительно нельзя было назвать плачем, это был вой. Вой, состоящий из непрерывных рыданий и стонов. Вой, извергавшийся, казалось, из самих глубин души и смешивающийся с потоком слез, стекающих по усам и засасывающихся в свистящие ноздри и вылетающих вместе с потоком воздуха из мучительно выпяченного рта. Вой, временами прерываемый внутренним «колотуном», изгибающим тело страшными внутренними толчками, так что неглубоко вкопанная ограда могилы дрожала и «колотилась» вместе с ним…


Когда Гулю похоронили, над раскинувшимся чуть не на полгоризонта кладбищем надолго восторжествовало солнышко. Оно как будто окончательно победило все эти наползающие и неизвестно откуда налетающие дождевые тучки и, расчистив полностью небо, засияло на нем с первозданной весенней яркостью и чистотой.


Василий сразу после похорон поехал в больницу к Петровичу. У него не было никаких сил рассказать обо всем Галке, так как он думал, что ее придется утешать, а сил на это у него как раз и не было. Он сам нуждался в утешении.

Максима Петровича уже перевели из реанимации в общую палату, где из шести коек три пустовали. Остальные больные – парень, покалеченный в автоаварии, и старичок после операции с грыжей – могли уже передвигаться самостоятельно и после недолгого разговора ушли из палаты. Василий с Петровичем остались одни.

Койка Максима Петровича находилась прямо у раскрытого окна, за которым открывался вид на городские многоэтажки и «Райский уголок» - район элитной котеджной застройки.

Максим Петрович в серой пижаме, из-за которой выглядывали бинты, несколькими слоями через ключицы охватывавшие всю грудь, полулежал на приподнятой вверх подушке. Он заметно похудел, а борода его, еще более неухоженная и спутанная, как-то тоже «побледнела». В ней не то чтобы появилось больше седины, а просто вся она в целом «потеряла свой цвет» - из темно-русой, стала бледной, с каким-то даже сиреневато-стальным оттенком. То же можно было бы сказать и о бровях, но в них стало заметно больше седых, загнутых вверх волосяных скобок.

Василий сел напротив него на свободную койку. Он еще утром позвонил Максиму Петровичу, сказав, что пойдет на похороны, так что тот уже был «в курсе».

- Если бы ты видел, Макс, какая она была в гробу…. Если бы ты видел – как живая… - после некоторой паузы сказал Василий, как будто они только что вернулись к прерванному разговору. Странно, но и Максим Петрович воспринял начало разговора как само собой разумеющееся, словно только и ждал этого. Как будто они понимали друг друга и без словесного общения.

Василий, сложив ладони «домиком» и прислонив их к губам, отвел взгляд в окно и устремил его куда-то вдаль, где у линии горизонта алела широкая полоса заката.

- Говорят – ты слышал? – что на пасхальной неделе умирают праведники…. – начал, было, Петрович, но Василий его сразу же перебил:

- Да-да, и души их без всяких мытарств уходят в рай!.. Да-да!..

Василий хоть и перебил, но смотрел по-прежнему вдаль.

- А я тогда стоял рядом…. и чувствовал, что мне не дано…, что мне не дана будет такая смерть… А ты? – вдруг резко оживился Василий и перевел взгляд с окна на Петровича. – Ты же был на волосок от смерти…. Ты что чувствовал?..

- Я чувствовал стыд…

- Стыд!?.. – опять перебил и на этот раз с великим изумлением Василий, так что даже приподнялся на своей кровати, глухо заворчавшей под ним железными пружинами. И как будто от незримой сырости вытер лицо ладонями…

- Я ведь тоже…. Мне ведь тоже было стыдно, когда я стоял рядом…. Прости, перебиваю все время…. Я еще не могу отойти…. Так тебе-то за что?..

Максим Петрович уже в пару предыдущих приходов успел рассказать Василию об основных обстоятельствах всего приключившегося с ним на пару с Солеем. Кроме этого его уже пару раз допрашивал следователь и ушел только недавно перед приходом Василия.

- Я… Я знаешь, что понял, Вася…. – медленно начал Максим Петрович, - что мы на самом деле отвечаем за гораздо больше вещей, чем нам самим кажется…. Я только теперь понимаю смысл слов апостола Павла: «Браться, не многие делайтесь учителями… Ибо мы тем большему подвергнемся осуждению…»

- Это не апостол Павел, это Иаков…

- Да?.. Ну, не важно…. Главное – смысл…. Понимаешь?.. Я и подвергся этому осуждению…. И ведь поделом…

Максим Петрович быстро взглянул на Василия. Всегда, когда он произносил слово «поделом», ему казалось, что Василий думает, что он специально каламбурит с его фамилией…. И действительно, тот легко улыбнулся…

- А мне тоже поделом?.. Или еще не поделом? Поделаму еще не поделом?.. Я еще наверно не за все расплатился…

Но Максим Петрович торопился уйти от всех «каламбурных ассоциаций»:

- Вася, мы ведь действительно..., учителя, так легко можем сломать жизни…. Чьи-то жизни, даже не ведая об этом…. И ломаются они иногда не сразу, а потом, иногда, казалось бы, вне всякой связи с тем, что ты делал и что ты говорил когда-то…. Но если проследить всю «цепочку» цепочку событий, приведших к разлому, то одним из звеньев в этой цепи, можешь оказаться и ты…. И страшно, если вся эта цепочка именно с тебя и начинается…

Василий опять спрятал лицо за треугольным «домиком» из ладоней.

- А жизнь на самом деле так хрупка, - сказал он как будто вне всякой связи с предыдущим разговором.

- Да, Вася…. И тем удивительнее, что большинство людей живут так, как будто никогда не умрут… Как кто-то сказал: «Все умрут, а я как-нибудь проскочу…» Глупо…. Как это на самом деле глупо…

Они помолчали какое-то время.

- А еще мне страшно…. Не только стыдно, но и страшно, - снова продолжил Петрович. Он смотрел со своей подушки в окно куда-то вдаль поверх затейливых башенок и шпилей «домиков» городских нуворишей. – Последнее, что я читал перед…. Перед…

- Перед расстрелом, - вставил с грустной иронией Василий…

- Да. Кхе… - слегка кашлянул Петрович, поморщившись и покосившись на забинтованную грудь. - Так вот. Читал Достоевского, его «Дневник писателя», последний выпуск, кажется, уже чуть не за несколько дней до его смерти…. И он там пишет, что самое страшное, что в России нет жизни, нет дела, в котором бы участвовал весь народ…. Каждый сам по себе, за себя, против других…. Потому Россия загнивает и разлагается…. Не то же ли у нас сейчас? Нет настоящих дел, настоящих дел любви, которые помогли бы сплотить народ и помогли выжить ему…. Я-вот тоже, пока возился со своими Солеями, Панкалидами, Прунчаками – это было мое настоящее дело любви. А как предал их, как предал эту любовь, так все и кончилось…. И для меня и для них…

Петрович слегка опустил голову на грудь. Его лицо в далеком отсвете закатного солнца приобрело слегка бронзовый оттенок. И даже растрепанная поверх бинтов борода порыжела, как будто оживилась.

- Я много думаю сейчас, что…, какими делами любви можно спасти Россию, - Петрович снова поднял голову, на этот раз повернув лицо к Василию. – И начать можно с малого. Вот сейчас…. Какой у нас главный праздник – Пасха! Но у нас и на нее все как-то безлюбовно и разобщено. После службы забиваемся по своим норам-семьям…. Или напиваются до бесчувствия на кладбищах… У нас даже обычай христосования почти забыт, потому что не любим друг друга. Что это я буду целоваться со всякими уродами!?.. А можно – знаешь!?.. - Максим Петрович вдохновенно блеснул глазами. – Обычай такой ввести, что на Пасху все вытаскивают столы на улицу – и всю снедь туда. И чтобы каждый мог подойти и поесть. Любой бомж, любой прохожий… Чтоб пир действительно был на весь мир!..

- Тогда нажираться до бесчувствия будут не только на кладбищах, но и за столами на улицах, - улыбнулся Василий, хотя было видно, что ему по душе такое необычное - «больничное» воодушевление Максима Петровича.

- Нет, ну… Не без этого… Но, это можно ограничить…. Чтоб хозяйки столов обходились без спиртного или помаленьку… - начал, было, спотыкаться Петрович, но скоро снова вдохновенно заблистал глазами. – И не еду только…. А каждый, чтобы выносил из домов – одежду, к примеру…. Пусть любой берет, что ему нужно. У нас ведь сколько еще бедных и неимущих. Да и кроме одежды – пусть выносят и бытовуху разную…. Не знаю – книги, горшки с цветами, мужики - инструменты какие-нибудь…

- Два телевизора – отдай один другому, - снова подначил Василий.

- Да, и так даже…. И чтоб, знаешь, это считалось, как говорится, за западло - ничего не вынести на Пасху, и если у тебя никто ничего не возьмет. Хотя бы просто обменяться…. И детей бы приучали к щедрости…

- Да, Макс, только многих детей у нас не к щедрости, а вообще к жизни приучать нужно – да некому. Переполненные детдома и беспризорники – такое было только после революции и войны.

– Беда, страшная беда! Беда и позор – дети в детдомах и беспризорные при живых родителях…. – как бы подхватил мысль Василия Петрович и после небольшой паузы вдруг снова заговорил решительно и вдохновенно. - А ведь могла бы Церковь в лице патриарха обратиться ко всем верующим, ко всем православным семьям, чтобы каждая в качестве такого дела любви взяла себя одного такого потерянного ребенка!.. И опустели бы детдома и приюты… Вот было бы настоящее дело любви!.. Это первое, что можно было сделать…. Потом аборты, миллионы абортов каждый год!.. Миллионы загубленных детских жизней!.. Как проклятие…. И тоже Церковь могла бы объявить делом любви – спасение этих жизней… С помощью государства…. Пусть верующая семья свяжется с одной такой незадачливой мамашкой и возьмет ее ребенка к себе. А государство ей заплатит за то, что она его выносила…. И назвать это не материнским а каким-нибудь спасительным капиталом…

- Это ж по скольку детей будет у православных? – улыбнулся Василий.

- Вот и хорошо! Вот и хорошо!.. – оживленно подхватил Петрович. – Пусть отличительной чертой каждой православной семьи будет многодетсвие!.. Как и было до революции. Государство, конечно, должно помочь…. А чем больше православных детей – тем со временем и православных взрослых, а значит и новых православных семей… Глядишь, к концу века мы и вернем себе настоящее звание «Святой Руси», «Святой России – Матушки», когда в каждом колодце городских многоэтажек, каждом квартальчике улиц будет свой, пусть небольшой, но настоящий храм, где и будут собираться жители-соседи – не только на Пасху – освятить яйца - а как и положено – каждое воскресенье и вместе уже творить новые дела любви…

- Да, Макс, ты не зря попал в больничку…. Сколько идей у тебя! Я тоже год назад много о чем думал…. Да, дела любви – это хорошо. Это как бы твой «ВОЛ» в действии…. Только утопично немного…. Напоминает эту - Анастасию Мегревскую – читал?.. Та тоже живет в тайге и сочиняет разные прожекты среди обезлюженных и пустеющих просторов сибирской тайги…

- Анастасия – язычница, и потому все, что она говорит, хотя говорит она иногда и правильные вещи, – утопия. А Россию можно воссоздать только на базисе христианской православной веры…. Но, кстати, Вася, твои обезлюженные просторы тоже могли бы стать очередным делом любви…. Не сразу, конечно, а когда люди, весь народ, напоенный Верой и Любовью, ощутит в себе достаточно сил…. Уже не Церковь, а воцерковленная государственная власть могла бы провозгласить – «Поднимем Любовью Сибирь!» или «Дальний Восток – территория Любви!»… В мое время это был БАМ – Байкало-Амурская Магистраль, а до этого – подъем целины…. Так что это возможно, если уж возможным было тогда, в советское время… И тогда молодежь отправится осваивать новые бескрайние земли Сибири, Севера, Дальнего Востока… И как грибы начнут возникать города…. Какие-нибудь Любвеграды…

- Любвеполи и Любвегорски!.. – подхватил Василий, все еще чуть иронично улыбаясь, но уже захваченный оживлением Петровича. Он даже встал и начал прохаживаться между кроватями, явно переживая приступ вдохновения…

- Тогда пойдем дальше, Макс! Россия, по тому же Достоевскому, обладает всемирной миссией – миссией спасения человечества, миссией явления миру истинного образа Христа, сохраненного православной верой – так?.. А как раз рядом с нами соседи – две главные языческие страны, не просвещенные христианской верой – Китай и Индия… И там, тоже, кстати проблемы с детьми, которых девать некуда…. В Китае – запрет на второго ребенка…. Можно было бы при политической воле обоих государств открыть широкое поле контактов – через тот же Интернет – между российскими и китайскими семьями. И пусть китайцы рожают второго ребенка и передают его в российскую семью. Только воцерковленную желательно…. Впрочем, к тому времени большинство российских семей будут уже верующими и воцерковленными…. И пусть растут эти дети, продолжая общаться со своими родителями, и ненавязчиво приобщаются к христианской вере. Думаю, китайцы не будут против – ведь это же второй ребенок, так бы его вообще не было… А потом, когда вырастет – может остаться в России, а может и вернуться в Китай. Но вернуться уже христианином…. Что-то подобное можно придумать и с Индией… И так мы передадим светоч христианства в самые многочисленные страны мира, и Россия выполнит свое всемирно-историческое призвание!.. Как, Макс!?..

Теперь уже Максим Петрович с легкой ироничной улыбкой и в то же время – с восхищением слушал Василия. Он всегда бывал глубоко тронут этой удивительной способностью Василия – подхватывать его идеи и делать из них свои, порой неожиданные, но вполне логичные следствия. Вот как сейчас…. Ибо так далеко его мысль не залетала…

- Ну нам бы не с Китая и Индии начинать, а хотя бы с наших гастербайтеров. Они ведь не где-то за бугром, а уже здесь, с нами. Вот им и нужно проповедать веру, дать возможность прийти ко Христу…

- Супер! – подхватил Василий. – Нужно основать специальную православную миссию для мигрантов и гастербайтеров. И это действительно великая миссия! И каждый из нас мог бы в ней поучаствовать.

- Да, Вася, мне бы только оклематься после неудачного выполнения своей миссии, - он произнес с грустной улыбкой и как бы стыдясь чего-то…

Они еще пообщались немного, пока в палату не пришла медсестра и не привезла на тележке ужин для Максима Петровича.

Уже простившись с ним, Василий в дверях был остановлен его вопросом:

- Ты у Галки-то был сегодня?..

- Да-нет еще… - пробормотал Василий уже за порожком двери и поспешил уйти от дальнейших вопросов. Но спускаясь по лестнице и выходя на улицу, решил все-таки зайти к ней.

На самом деле не только нежелание растревожить и огорчить ее смертью Гули, удерживало Василия от посещения Галины. В последние дни он все явнее ощущал непонятную перемену с ее стороны по отношению к нему.

За все годы общения с ней он привык, что каждый его взгляд, каждое его слово воспринимались всегда с живейшим участием, с радостью и надеждой. Он уже привык ощущать себя этой «постоянной радостью» для Галки. А тут… Что-то непонятное…. Но он уже не видел этих «ярких огонечков» в ее глазах. Более того, он чувствовал какое-то нарастающее напряжение и неловкость. Причем, все это «ухудшалось» по мере улучшения ее физического состояния. (Она «потихоньку» стала есть, но пока только самую простую и нежирную пищу, как бы заново привыкая к ее многообразию.)


Галина уже свободно передвигалась, и они вышли из палаты и присели на тахту в специальной «комнате для посещений», уставленной кадками с разлапистыми «ежикообразными» фикусами.

- Как похороны?.. – спросила Галка.

Она уже оказывается все знала.

- Да… Все нормально…. Похоронили…. – отрывисто стал бормотать Василий. Он вдруг почувствовал, что не может ей рассказать то, что рассказывал Петровичу. О том, что Гуля была «как живая», о том, как она преобразилась, и какое впечатление это произвело на него…. Хотел, но не мог…. И не мог понять почему. Как будто между ним и Галкой возникла какая-то непонятная стена…. В какой-то момент, взглянув на нее, у него возникла «вполне сумасшедшая» мысль, что она и так без него все уже знает и более того – имеет к этому какое-то отношение…

И ведь понятно, почему такая мысль пришла к нему в голову – Галка ведь тоже преобразилась. Нет, никуда не делась вся ее «некрасивость» - разве что все эти бугристые пятна на ее лице слегка побледнели – что могло быть результатом ее общей бледности и истощенности. Не в этом было дело. Что-то изменилось внутри нее. Та живая ниточка, которая их соединяла и связывала, как будто оборвалась…. И уже нет «теплых огоньков» в ее глазах. В них – какое-то спокойствие и холод…. Да-да, даже холод… Холод отчуждения.

У Василия вихрем в голове проносились обрывки подобных мыслей, он мучительно соображал, что сказать, и не находил ничего подходящего для нормального разговора…. Она, как будто снова прочитав его мысли – а у Василия было стойкое ощущение, что она понимает все, о чем он думает – сказала:

- Василий Иванович, я думаю вам не нужно больше приходить сюда ко мне…

Но, заметив едва ли не мистический испуг в лице Василия, добавила:

- Так часто… Я уже вполне оправилась…. Спасибо, что вы не забывали обо мне все эти дни…

Василий вдруг с ужасом почувствовал, что с ним действительно «прощаются» и только пытаются «скрасить пилюлю»…

- Да-да, я понимаю…. Я понимаю… - забормотал он. - Ты звони…. Звони, если что…. Если что надо….

- Хорошо…

Василий встал и, было, хотел попрощаться, но тут же опустился обратно, чувствуя, как и внутри у него все опускается вниз…

- Галя, скажи, что произошло?..

Та как будто от холода глубже завернулась в просторный с синими стрелочками байковый халат, в котором почти не ощущалось и не «замечалось» ее тело.

- Что вы имеете в виду, Василий Иванович?..

- Почему?.. Почему ты так ко мне переменилась?.. Что случилось?.. Как…

Он говорил и чувствовал, что все больше впадает в ступор. Как будто из самых глубин его сознания стала все резче и яснее выступать одна мысль, от которой он невольно холодел… Мысль, которую он смутно «предчувствовал» сразу, как произошло все то, что случилось. Мысль, которую он, хоть и не гнал от себя, но она была для него столь невыносима, что словно «не помещалась» в его сознании. И вот сейчас она вдруг резко «выкристаллизовалась» и «всплыла». И эта мысль была о том, что Галка заплатила слишком большую цену за свою любовь…. Цену, которой он, Василий, не был достоин…

- Василий Иванович, я понимаю, что вы хотите сказать…

И она опять слегка прервалась, так как встретила резко поднятые вверх «испуганные» глаза Василия…

- Я действительно много пережила за… последнее время. И многое поняла…. Вы должны простить меня…. Простите меня, пожалуйста…

Галка вдруг приподняла с колена левую руку и протянула ее к Василию. При этом ее худенькая ладошка выскользнула из широкого рукава халата и осторожно легла на растопыренные пальцы его ладони.

- Что ты?.. Что ты, Галина?..

Василий даже отшатнулся от нее и, как будто обжегшись, выдернул свою руку из-под ее ладони…. Ему все яснее становилось, что он прав в своих предположениях.

Галка, убрав руку, сильнее закуталась в просторные полы своего халата:

- Но мне нужно вам это сказать…. Простите, если вам будет больно…

Она немного помолчала, отведя взгляд от Василия куда-то чуть выше кадки с фикусом в окно, на запыленной фрамуге которого болтался грязный шмоток паутины.

- Понимаете, Василий Иванович, вы в какой-то момент стали слишком много места занимать в моей жизни…. Это длилось уже не один год, но это не могло длиться вечно…. И Господь помиловал меня…, спас от этого греха…

Василий хотел спросить: «От какого?», но не смог произнести этих слов. Впрочем, взгляд его сдвинувшихся «мучащихся» глаз был красноречивее слов. Галина действительно многое понимала из его «невысказанных» мыслей.

- Я ведь действительно сильно грешила из-за вас…. Я нарушила…. Я долго нарушала заповедь «Не делай себе кумира»… Вы были этим кумиром для меня…. Простите меня… - снова повторила она, уже не делая попыток прикоснуться к Василию. – В этом нет вашей вины…. Почти нет… Я привязалась к вам сама, по своей воле, и вы не делали никаких попыток к этому с вашей стороны…

Василию вдруг стало невыносимо стыдно. Стыдно за все. За все свое «пренебрежение» Галкой, за горделивую «самоуверенность» по отношению к ней, за самодовольное убеждение, что «она никуда не денется», что она «навеки его», и он может поступать с ней так, как ему заблагорассудится, что он может себе позволить даже «поиграть» с этой «любовью» как кошка играется с попавшейся к ней в лапы мышью…. И к этому стыду примешивалось еще одно – и гораздо более «страшное» чувство. Чувство того, что он теперь теряет ее и «теряет навеки». И только сейчас он понял, насколько же она дорога ему. Что нет для него более близкого человека, человека, реально доказавшего, чем она способна для него пожертвовать…

- Галя!.. Ты же любила меня?.. – вдруг непроизвольно вырвалось у Василия, и он сам потянулся к ней рукой, но остановился на полпути. При этом невысказанным осталось: «Почему же ты меня разлюбила?..»

- Это нельзя было назвать любовью, Василий Иванович…. Кумиров не любят, кумирам поклоняются…. Настоящая любовь – это…. Когда «не ищет своего, не завидует…», а я искала своего…. Я искала своего и завидовала другим. Я завидовала всем и ревновала всех, кому вы уделяли больше внимания…. Не говорю даже, Полине…. Я ревновала вас и к Юленьке, с которой вы вступали в постоянные споры. Мне казалось, что вы и ее мне предпочитаете, так как она осмеливается возражать вам, а я и здесь и всегда - никто и ничто, так как не смею ни в чем сказать слова поперек… Смешно сказать, что я вас ревновала даже к Максиму Петровичу….

Галина действительно слегка улыбнулась бледными безжизненными губами. Но глаза при этом остались спокойными и даже, как виделось Василию, «ровными и холодными».

- Видите, Василий Иванович, как низко я опустилась…. Вы в какой-то момент действительно стали мне дороже Самого Бога…. Я даже на молитве, даже в храме, даже на литургии и, когда подходила к чаше не могла…, не могла не думать о вас…. И Господь, наконец, помиловал меня…. Спас от этой губительной страсти, которая привела бы меня в погибель…. Если бы я и осталась так привязана к вам…

- Но ты спасла меня… - прошептал Василий, закрыв голову ладонями и заерзав в них лицом, как будто хотел стереть что-то с него. – Ты спасла меня…

- Не я – Господь спас вас, Василий Иванович…. И меня тоже…. Я ж ведь знаете, до чего дошла?..

Галина вздохнула, но без видимых усилий продолжила дальше свой монолог:

- Когда с вами все это случилось…. Когда вы запили так сильно, я про себя решила: вот настал мой час, вот он – мой шанс, и я не должна его упустить…. Я видела, что многие отвернулись от вас, что они злорадствуют…. А вам так нужна помощь, и рядом с вами нет никого, кто мог бы вам ее оказать…. Полина, Максим Петрович – все они оказались не готовыми к…. тому, что с вами произошло…. Вы были такой беспомощный, такой беззащитный, вы лежали и не могли подняться…. А я поняла, что – сейчас или уже никогда…. И я уже почти добилась своего…

Только в этот момент она опустила глаза, как бы не в силах справиться с чувством стыда, непроизвольно «возмутившимся» в ней…

- Но Господь спас меня!.. Слава Ему за это!.. Слава! Слава! Слава!.. – она, с чувством сложив руки на груди, повторила слово «слава». - Понимаете, Он спас меня даже больше, чем вас…. И вывел, наконец, меня на мой путь…. Пусть моего служения Ему…

Они вместе чуть помолчали. Василий, как будто что-то предчувствуя что-то «смутное», но еще не высказанное, спросил:

- Ты когда думаешь выйти в школу?..

- В школу я уже больше не выйду, - как будто бы ожидая этот вопрос, ответила Галина.

- Как?!.. – спросил пораженный Василий. Уже в который раз он получал подтверждение своим «предчувствиям».

- Что – хит в Интернете уже появился?.. – вдруг опять слабо улыбнулась Галка.

Василий смутился и опустил голову, кусая губы…

- Да, нет…. Не будет там ничего…. А если и будет…, кто там разберет…. Василий мучительно выговаривал слова, чувствуя «непереносимую» вину, которая буквально раздавливала его.

- Галя, прости меня… - наконец договорил он и опустился на колени – буквально сполз с кушетки на затертые кафельные плитки пола.

- Жаль…. Оно бы было бы в самый раз…. Мне бы даже было легче проститься с этим миром…. – ответила Галка, как будто не заметив порыва Василия. Она говорила так спокойно, что не было ни малейшего повода усомниться в ее искренности. Василий смотрел в ее глаза и снова почувствовал – «предчувствовал» там то, что еще только должно было высказаться.

- Монастырь?.. – вдруг отрывисто спросил он.

- Да, Василий Иванович… Я уже приняла решение…. Теперь, если мама благословит…

Василий, по-прежнему стоя на коленях, закрыл лицо руками и застонал. Он почувствовал жуткий непереносимый холод одиночества. Что-то подобное уже сегодня было, когда он рыдал, отбежав от гроба Гули. Уходили люди…. Уходили единственно близкие ему люди…. Уходили, оставляя его в этом непереносимом холоде…

- А как же я? – спросил он, не отрывая рук от лица. – Разве мы не в ответственности за тех, кого приручили?.. – добавил он, но умом горестно осознавая, что уже ничего не изменить…

- Василий Иванович, разве вы сами не говорили о том, что это ужасная трагедия женщины, когда она мужчину предпочитает Христу?..

Но Василий вдруг, подскочив с колен, с жаром перебил ее:

- Галка, но как же?.. Как же так?.. Как же школа?.. Как же Главная Школа России?.. Кто будет за нее бороться?..

- И я буду…. Только по-другому… Я буду молиться за…

Галина не договорила, так как заметила, что с Василием произошло что-то неладное.

Резко вскочив с колен, он вдруг почувствовал, что как будто какая-то невидимая «волна» отхлынула от его головы…. Точнее, как будто он вскочил, а что-то бывшее в его голове, осталось еще там, внизу, как будто не успев за его рывком. И в этой «безвоздушной пустоте», в которой он оказался, снова началось стремительное бешеное «вращение».

Первыми с невероятной скоростью сорвались с места кадки с фикусами. И это произошло так стремительно, что он даже как будто успел обратить внимание на то, как в противоходе дрогнули их стрелообразные листочки…. Затем «полетели» по окружности две оконные рамы, потом потолок с засиженной мухами люстрой и торчащими наружу матовыми лампочками. На месте оставалась только Галка. Но это уже была не она, а блондинка из его снов, только почему-то с усами. Она грациозно выгнула спинку и вдруг произнесла басом:


«Хотите пройти на халяву?»


Василий, для того ли, чтобы укрыться, то ли наоборот, чтобы удержаться и не потерять равновесие, протянул руку по направлению к ней и все-таки не удержался и провалился в эту бешеную окружающую его круговерть…

А снаружи все выглядело так, что, поднявшись с колен, Василий внезапно зажмурился и протянул руку по направлению к Галке. Затем, пару раз качнувшись по сторонам, стал заваливаться наискось в узкое пространство, оставшееся свободным между кадкой с фикусом и лавкой, на которой сидела Галина. Она все таки успела вскочить и принять на себя основную тяжесть падающего и, как ей показалось, ставшего неимоверно тяжелым, тела. Ценой невероятного напряжения всех своих силенок ей удалось уложить Василия на лавку, и она тут же ринулась за сидящим в соседнем помещении дежурным врачом…

Василия привели в чувство, померили давление и через полчаса отпустили. И он поехал домой, ощущая во всем теле чувство «разбитости», а в душе знакомое уже ему после подобных «приступов» чувство «отстраненности», как будто все невероятно напряженные и мучительные события этого дня произошли не с ним, а с каким-то другим человеком. Правда, от этого ему было ненамного легче.


ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ

Поделиться:

Задать вопрос
@mail.ru