В вашем браузере отключен JavaScript. Из-за этого многие элементы сайта не будут работать. Как включить JavaScript?

Издательство Учитель – лучшее учреждение дополнительного профессионального образования 2019 г.

Второе полугодие

Глава 11

Максим Петрович вышел из школы поздно – около четырех часов вечера. Была страстная пятница, и он решил зайти в центральный Андреевский храм – приложиться к Плащанице, постоять на самой пронзительной службе, посвященной смерти и погребению И.Христа. Не хотелось ему на этой службе стоять вместе со своей Миленой Санной – он знал, что она тоже непременно будет в их больничном Пантелеймоновском храме, поэтому и задержался подольше в школе, чтобы пойти в другой храм.

Петрович решил пройтись пешком – по К-ой улице и выйти к площади Ленина, откуда и до храма уже было рукой подать. В этот день строгого поста он действительно почти ничего не ел – только попил чая с медом, но есть ему и не хотелось. А вдыхая «мятный» аромат пробуждающейся весенней природы, казалось, насыщался одним этим «сочным и здоровым» воздухом.

Май едва начался. Березы только-только выбросили свои клейкие «застенчивые» листочки. Еще раньше их тополя вывалили широкие «лопаты» своих глянцевых листьев, предварительно усеяв пространство у школы мохнатыми коричневыми сережками. Одни акации стояли уродливо обнаженными. Они словно забыли о наступившей весне и топорщились своими искривленными стволами и сучьями как зримые «осколки» прошедшей календарно, но не «ушедшей» окончательно зимы. Как будто грозили своей мертвой презрительной чернотой всему этому радостному буйству наступившей весны.

Солнце на ясном прозрачно-синем небе уже потянулось к закату, зажигая на стеклах домов ответные «пожарные» отсветы и блики, и оттеняя маслянистую зелень деревьев от белых, но словно подведенных черных маркером, многоэтажек и сливеющего на востоке горизонта.

Максим Петрович хмыкнул своим мыслям и заулыбался на ходу, широко размахивая рукавами своего не очень нового серого плащика. Он недавно только закончил чтение домашних сочинений-раздумий своих учеников на тему: «Что такое благородство?» и теперь вспоминал некоторые их отрывки.

«Благородный муж думает о долге, низкий – о выгоде»… Надо же – Конфуция, разбойник, выдал…. Я ж еще им его не давал…. Сам что ли читал еще до срока…. Гм?.. А когда он – положен этот срок?.. Да, долг…» - проносились в его голове обрывки мыслей.

Он уже спустился к так называемому Комсомольскому пруду – единственному крупному водоему в черте города. Самой воды за высокой насыпью не было видно, зато слева как на ладони чернели огромные бесформенные ямы с грязной талой водой так называемого «пионерского пруда». Это был искусственный, наливавшийся специально «на радость детям», небольшой забетонированный котлован, проданный однако «отцами города» под частную застройку. Его уже и успели разворотить, а вокруг поднимались башенками и шпилями за высоченными заборами дома этих самых «застройщиков».

«Да, долг… - снова заразмыслилось ему, - он не может не мучить…. Он тяжел… Сколько я уже в школе №... долблю его?.. А он все также давит и колет…. И словно прокалывает насквозь каждый год…. Как под сердце выстрел…. И не увернуться, если не хочешь потерять себя…. Тяжело, а кто вместо нас?.. Если не мы, то кто будет поднимать этих детей… Детушек наших?.. Родители?.. Гм?.. Большинство из них сами в ад пойдут, да и еще детей своих за собой туда же потащат!.. Поразительно!.. Трагично, но это так!.. Что может быть ужаснее - родители, которые губят своих собственных детей?!.. Губят в духовном смысле… Затаскивают их в ад!.. Они сами так и не пришли к вере, сами так и не пришли к свету, и тем более, значит, не способны привести к свету своих несчастных чад… И некому, некому их спасать, кроме нас, учителей…. Да, вот он наш долг!.. Учительский долг…»

Между тем Максим Петрович уже поднимался по крутому склону прямой улицы к площади Ленина.

Здесь закатное солнце, бия лучами практически перпендикулярно этой земляной крутизне, особенно явственно пробудило всевозможные весенние запахи и ароматы. Пахло и горьковатой пыльцой многочисленных «задорожных» одуванчиков, и кисловато-медвяной «духмяностью» березовых листьев и особенной, только весне присущей парадоксальной «свежеватой» прелостью – запахом всего того, что за зиму умерло и слежалось, а теперь отдавало пришедшей весне последний прощальный привет от своего уходящего бытия.

«Долг…. «Долги смываются кровью», - внезапно вспомнилась ему еще одна цитата из работы одного из своих учеников. – Вот кровожадный разбойник…. Конечно, маска бравады…. Но ведь действительно смываются же?.. Или не смываются?.. Смываются те о которых забыл и которые уже и не считаешь своими долгами?..»

Подходя к площади Ленина, Максим Петрович увидел, что вход на нее с улицы перегорожен толпами людей и полицейским оцеплением, за которым, подойдя ближе, разглядел цепь ОМОНа в черных масках. Он хотел, было, до храма заглянуть в Дом книги – большой книжный магазин, расположенный на противоположной стороне площади, но увидел, что сейчас это уже было невозможно.

С места, где он вышел на улицу, можно было напрямую направиться к Андреевскому храму, чьи купола и шпиль колокольни сверкали золотыми всполохами в лучах заходящего солнца, но какое-то тревожное любопытство все-таки пересилило, и Петрович направился к людской толпе.

- Что там случилось на площади? – спросил он, едва подойдя к группке молодых парней, стоящих чуть отдельно.

- Да террорист какой-то рыжий девчонку в заложники взял, - сразу же ему ответил бойкий парнишка в серой бейсболке с капюшоном. – Уже с час наверно, может, больше…

Максим Петрович приподнялся на цыпочках, чтобы за затылками людей рассмотреть площадь…

- Вон, видите, тот синий жигуленок?..

Недалеко от памятника Ленину, стоящему в центре площади рядом с Домом правительства, среди нескольких припаркованных машин Петрович действительно разглядел синие жигули, третьей или четвертой модели, неловко стоящие боком к ровному ряду иномарок.

- А зачем?..

Максим Петрович сам почувствовал неуклюжесть своего вопроса и стал исправляться:

- Я имею в виду – требования…. Что он хочет, требует, может?..

- Говорят, орал, когда девчонку тащил, что, мол, лимон долларов и еще вертолет, типа…

- У него пушка была, - подключился к разговору еще один парнишка. – Так он у матери девчонку вырвал и потащил…. Кричал, что застрелит, если что… Мать вон там – с ФСБ-ешниками…

Он махнул рукой по направлению к недалеко стоящим серым газелям и замершим рядом с ними полицейским и людям в штатском. Откуда-то словно с площади треснул пронзительный мегафонный голос:

- Уважаемые граждане, просьба не преграждать проезжую часть, не собираться в толпу, а разойтись…. Повторяю, расходитесь…

«Просьба» была повторена насколько раз, но без какого-нибудь заметного успеха.

Максим Петрович постояв немного, уже было собрался в числе «законопослушных» граждан «разойтись», как его внимание и внимание многих других было увлечено сценой, разыгравшейся у газелей.

- Ну сделайте же что-нибудь!.. Сделайте!.. Он же убьет ее!.. Пустите!..

Рядом с машиной, видимо, только что выйдя из нее, показалась женщина. Она почти рвалась к оцеплению, едва удерживаемая под руки мужчинами в штатском. Ее ноги на каблуках то и дело подламывались, и тело в темном платье заваливалось на сторону, но она продолжала рваться на площадь:

- Сонечка, доченька!.. Да дайте ему этот миллион!.. Сонечка-а-а!.. – она зашлась в крике, переходящем в рыдание…

- Вот ужас, мать-то!..

- Куда ж ее несет?..

- С ума сойти можно!..

- А девчонке-то каково?.. – заволновалась возгласами толпа людей впереди.

Максим Петрович тоже ощутил в душе мучительную жалость, смешанную с острым чувством беспомощности и даже вроде виной. В последние несколько лет как-то меньше было слышно о всякого рода терактах и захватах заложников в городе С... и в крае. Но, как оказалось, расслабляться было еще рано. И это «отрезвление» давалось с мучительным чувством боли. В ту же реку, подумалось, оказывается, можно войти не только дважды, но и бесконечное количество раз…

Бессмысленно рвущуюся к своей дочери мать все-таки удалось завести обратно в одну из машин. Заходящее солнце окрашивало серый гриб торчащей над площадью недостроенной гостиницы в зловещие «медные» цвета.

Среди полицейских и людей в штатском, окружавших машины, обнаружилась какая-то турбулентность, и вскоре оттуда вышло двое мужчин в одинаковых длиннополых пальто и кепках и направились к толпе людей, среди которых стоял и Максим Петрович.

- Где тут проход к школе №..., кто подскажет? – спросил один из них.

Максим Петрович едва ли поверил своим ушам, и сразу же почувствовал, как бешено у него заколотилось сердце.

- Это вниз где-то…

- Школа №..., что-то и не слышали…

- А, это надо немного вниз, потом через площадь, там двенадцатая сначала, а потом через пруд – и школа №...

Максим Петрович, наконец, овладел собой:

- Пойдемте, я вам покажу…. Тут через оцепление не пройдешь на машине, а потом можно по К-ой.

Один из мужчин, очевидно, сотрудник ФСБ, с небольшим шрамом на гладко выбритой скуле, быстро что-то сказал в портативную рацию, спрятанную у него за лацканом пальто, – видимо, о машине. И втроем по тротуару, уже перегороженному живой цепью полицейского ограждения они пошли обратно. А когда выходили на К-ую улицу, Максим Петрович еще раз взглянул на уже погасшие купола собора – золотой иглой сиял только шпиль колокольни.

- А зачем вам школа №...? – спросил, наконец, Петрович. Он уже почувствовал всю «неслучайность» происходящих событий - и хотел, и боялся найти этому подтверждение…

«Сотрудники» молча переглянулись, но ничего не ответили, тогда Максим Петрович добавил:

- Я там учитель, в школе №...…

- Вы там учитель?!.. – с разными интонациями, но почти одновременно удивленно воскликнули оба сотрудника. Один, шедший чуть впереди, даже резко остановился, поворачиваясь к Петровичу, так что тот едва не налетел на него.

- Послушайте!.. - быстро заговорил другой сотрудник, без шрама, но с легкой щетинкой на выступающих скулах. – Терпенье у террориста на исходе… Девочке от страха очень плохо стало – ее рвет постоянно. Да так, что сознание уже теряла… Боится, вдруг умрет… Он теперь согласен на обмен до получения выкупа. Но не абы ему кого… Сначала требовал другого ребенка, потом понял…. Мы хотели ему своего сотрудника – не берет… Он вот что придумал – учителя из школы, там, где он учился…. А учился он в школе №...…

Вся троица прошла некоторое время молча. За поворотом на К-ую уже стояла газель – прошла, видимо, по команде в объезд.

- А кто там у вас в школе сейчас? – задал вопрос «Шрамной».

- Кто в школе?.. – переспросил Петрович. – Да кто?..

И ушел в мысленный перебор: «Кто там может быть?.. Савельич скорее всего как всегда лупит баскетбол со своими пацанами… И то, если у него сегодня секция по расписанию… Кто еще?.. Канжаев может?.. Он же готовился с постовцами на пост – скоро заступает?.. Да, нет, наверно уже ушел. Я выходил – уже, кажется, никого не видел…»

Между тем они подошли к машине, и один из сотрудников – «Щетинистый» - заскользнул в бесшумно открывшуюся – словно отъехавшую, боковую дверь.

«Кто еще?.. Сирина!.. Точно – Сирина была, когда я уходил!.. И говорила ведь в обед – что будет сегодня до упора – к Девятому мая нужно сдать какой-то отчет!.. Точно!..»

Максим Петрович уже, было, открыл рот, чтобы сказать, кто сейчас скорее всего в школе, но вдруг жгучая волна стыда словно захлестнула его изнутри. Он так и остановился перед открытой дверью. Волна была настолько острой, что Максим Петрович даже зажмурился. Его просто поразила эта свинская волна эгоизма, которая так легко затопила его и подчинила своему влиянию.

«Свалить на Сирину!.. Пусть она идет вместо меня!.. О, Господи!.. Ведь я готов был это сделать!.. Я готов был отправить ее – но только не себя!..»

Максим Петрович даже застонал, стоя перед той же открытой дверью, в глубине которой виднелась какая-то аппаратура в ящиках и несколько сидений.

- Ну? – высунулся из машины «Щетинистый». Он смотрел прямо в лицо Петровичу и, казалось, понимал, что в нем в этот момент происходило.

- Пойдемте!.. – затряс головою Петрович. – Пойдемте обратно!..

Те, кажется, поняли его решение, но все-таки переспросили:

- А вы давно работаете в школе №...?

- Да, уже больше тридцати лет…

- Хорошо, тогда должны знать террориста… - после небольшой паузы уточнил «Шрамной».

- А кто он? Как фамилия?..

- Он не назвал себя… Мы сейчас еще пробиваем…. А по внешнему виду – лет за тридцать, около того… Высокий… Но главное – рыжий!.. Прямо-таки, горяще-рыжий!.. Не доводилось обучать?..

- Рыжий… Рыжий… - задумался Петрович. Он мучительно хотел сосредоточиться и не мог. Вместо этого в голове закружилась дурацкая детская песенка: «Рыжий, рыжий, конопатый, побил дедушку лопатой…»

- Да, были рыжие… Но кто конкретно… Извините – так сказать не могу…

- А вас как зовут? – после небольшой паузы спросил «Щетинистый».

- Максим Петрович…. Борюн Максим Петрович…

Они тут же двинулись обратно.

- Девчонке совсем плохо, - пока шли, со сдержанным волнением стал рассказывать «Шрамной», - нам бы только ее вытащить…. А потом будем брать…. И мать уже с ума сходит…. Максим Петрович, только бы он согласился на обмен…. На ваш обмен…

Вскоре вся троица вернулась на свое первоначальное «место дислокации». Усилиями ОМОНа и полицейского оцепления здесь уже не было толпы людей – только штатные сотрудники ФСБ и МВД. Максиму Петровичу предложили подождать в газельке с высоким как будто приподнятым верхом. Там уже сидела мать «заложницы». Она была в полуобморочном состоянии и над нею нагнулась медработница в белом халате и, вероятнее всего, женщина-психолог.

- Соне-е-е-е-чка моя!.. Со-о-нечка!.. – густым голосом причитала заплаканная мамка. Она была еще молодой тридцатилетней женщиной, но с какими-то грубоватыми чертами лица, словно бы задуманного первоначально мужчину срочно переделали в женщину.

- Понимаете, ей ничего не грозит. Террорист не будет ее убивать и не сделает ей ничего плохого. И потом отпустит ее…. Все будет хорошо…. Все будет хорошо… - поглаживая руку, увещевала психолог, поглядывая на медсестру, чтобы в случае очередных «порывов к дочери» суметь удержать «пациентку».

Максим Петрович усиленно пытался успокоиться и сосредоточиться, но это ему никак не удавалось. Последние впечатления полностью «перевернули» его душевное состояние, введя в состояние «раздерганности», которое он так не любил в себе, но которое – увы! – было достаточно частым его гостем. Когда он пытался припомнить «рыжих», первое, что всплывало у него в голове – огненно-золотые купола и особенно оранжево-рыжий шпиль колокольни Андреевского собора. И он никак не мог отделаться от этих навязчивых впечатлений, мельтешащих в его «раздерганном» сознании.

Но не прошло и пятнадцати минут, как «Шрамной» и «Щетинистый» появились снова.

- Максим Петрович, преступник разрешил обмен. Сказал, что он вас точно знает…

Говоря это «Щетинистый» зачем-то снял с головы кепку, обнаружив абсолютно лысый гладко выбритый череп с небольшим темным проводком, торчащим возле уха. «Странно, - мельком подумалось Петровичу, - череп выбрит, а на щеках щетина…» Впрочем, рассуждать на эту тему было некогда – они втроем уже шли к оцеплению на площадь.

- Не переживайте, Максим Петрович, - стал напоследок инструктировать его «Шрамной», - он вас тронуть не должен. Это не в его интересах. Ведите себя естественно, старайтесь развлечь его внимание…. Говорите о чем-то постороннем – ну, может, о школьной жизни той же…. Попытайтесь, если получится, размягчить его, заговорите о чем-нибудь сентиментальном…. Пусть почувствует свою слабость… Только не переусердствуйте – он явно психологически неустойчив, поэтому не раздражайте его…. И главное, когда мы будем его брать – откиньтесь назад в кресло. Он скорее всего посадит вас рядом собой. Если вдруг назад – падайте на сидение…. Вы все поняли?..

Максим Петрович кивнул, хотя едва ли он понял и усвоил все то, что ему сейчас было сказано. «Террорист какой-то рыжий в заложники девчонку взял… - четко припомнились ему слова паренька из толпы. - Рыжий… Рыжий...»

А они тем временем прошли два кордона из полиции и ОМОНа и уже шли по площади по направлению к синеющему жигульку, расположенному слева от огромной фигуры каменного вождя. Монумент Ленину находился прямо напротив огромной коробки здания краевой администрации. Одной – «задней» - рукой он словно бы указывал на это здание, а другую протягивал по направлению к недавно возведенному к 230-летию города «Ангелу».

«Рыжий… Рыжий?.. Солей?!!.. – внезапно прорвалось в мозгу у Максима Петровича, - Господи!.. Да неужто?..»

И в голове его сразу же закрутилась круговерть событий почти тридцатилетней давности: его «шестой «Г», потом седьмой, восьмой…. Он – молодой классный руководитель…. Их походы, экспедиции, выезды, конкурсы…. Ночи у костра, гитара, песни… И та «коса на камень»…. Эта непонятная и страшная «коса»… И его срыв, жуткий срыв, первый в его жизни:

«- Неблагодарные вы свиньи!.. Я для вас все был готов сделать!.. А вы!?..»

Это были его «последние» слова, обращенные к классу в ранге классного руководителя…

- Стоять!.. Кому сказал, стоять!.. Всем!.. Свиноты!..

Максим Петрович почувствовал, как его за руку остановил «Шрамный», шагавший впереди и чуть правее от него. Истошные крики рвались из синего жигулька с тонированными стеклами.

- Лечь!.. Всем лечь – сказал!.. Ложитесь, суки!.. Ну!..

Медленно, как в кошмарном сне, все трое стали укладываться на остывающий после теплого майского дня асфальт.

- Руки!.. Руки все вытащить – вперед!.. Пи…..сы сраные!..

Максим Петрович лег, неудобно вытянув руки вперед. На плечи сильно давило. Мешал покрой плаща, неприспособленный для таких «упражнений лежа». Прямо под носом у него оказалась небольшая, почти разбившаяся от удара, горка белесого птичьего помета. Максим Петрович успел даже разглядеть в ней тонкие волокна какой-то полупереваренной ягоды…

- Ты, учитель, иди!.. – вновь зарычал, срываясь на крик, голос за стеклами. - А вы, суки, чтоб так и лежали!.. Шевельнетесь – грохну всех!..

Максим Петрович почти машинально поднялся и даже зачем-то оббил полы плаща от невидимой пыли.

- Сюда иди, козел вонючий!..

Ни о чем не думая, с какой-то полной пустотой в голове и душе Петрович подошел к машине. Он действительно чувствовал себя «бездумным роботом», выполняющим чужие команды и – странно – чувствовал в этом какое-то успокоение.

- Подойди к задней двери!.. Открывай!..

Едва Максим Петрович открыл заднюю дверь, как в нос ему ударил острый запах рвотных масс. На заднем сиденье, неловко подвернув под себя руку и лицом к полу лежала девочка лет семи. Ее короткие волосы были спутаны и прилипли к мокрой шее, а красная блузка, как и сиденье и пол внизу были густо измазаны рвотой.

- Бери ее!.. Так!..

Максим Петрович наполовину просунувшись в машину, осторожно поддел под нее руки и вытащил наружу. Она была без сознания.

- Теперь ложи!..

Петрович сделал несколько поспешных шагов в сторону продолжающих лежать с вытянутыми вперед руками «Шрамного» и «Щетинистого».

- Стой, сука!.. Куда?..

За спиной у Максима Петровича что-то так рванулось, но даже качнулась машина…

- Опускай!.. Опускай, сказал!..

Максим Петрович осторожно опустил девочку и перевернул ее на спину…. Ее небольшое личико было искажено гримасой страдания, а из полуоткрытого рта тянулись застывшие нити слюней. Но она ему показалась похожей…. Впрочем, он не успел осознать, на кого…

- Назад! Назад иди, свинота!.. Кому сказал!..

Максим Петрович медленно встал и направился обратно к машине…

- Не сзади!.. В переднюю!.. Сюда, ко мне садись…

Только Максим Петрович опустился на сиденье, как его за шею обхватила рука, и дернув, развернула к террористу затылком, которым он остро почувствовал холод приставленного дула.

- Эй, вы, уроды!.. Девчонку забирайте!.. И слышите, козлы – еще полчаса вам даю!.. Не принесете лимон, потом вертолет – грохну его!.. Поняли, суки!?..

Уже из машины Петрович наблюдал, как «Шрамной» и «Щетинистый» осторожно подобрав девочку, торопливо унесли ее за край оцепления. Тяжелые коринфские колонны краевой библиотеки, вытянутая коробка Дома книги и гриб гостиницы - все сквозь темную тонику машинных стекол выглядело как-то насуплено и мрачно – тем более, что солнце уже зашло, и действительно начинало потихоньку темнеть.

Рука отпустила шею, и с затылка убрался холодный кружочек приставленного дула. Наконец и вплотную прижатое к нему тело отодвинулось в сторону. Только тогда в первый раз Максим Петрович решился повернуть голову и посмотреть на террориста.

Первое, что он увидел, - это два горящих широко расставленных глаза. Он еще не успел рассмотреть рыжей шевелюры расхристанных на голове волос, но уже понял, что это он

- Что, Максяра?!.. Узнал меня?.. Ха-ха-ха!..

И «террорист» засмеялся глухим надтреснутым смехом, оставшимся знакомым Петровичу, несмотря на все прошедшие лета.

- Солей!?.. Лешка!?.. – он протянул, словно еще не веря и своим глазам и самому себе, настолько все казалось невероятным и невозможным.

- Я сам чуть не ох….л, когда узнал, на кого мне сменяют гребаную девчонку…. Ха-ха-ха-ха!... Вот судьба!.. Это знак!.. Ты, небось, тоже не чаял, что когда-нибудь свидимся…. Да-вот привелось…. Сесть мне на ствол!... О-ха-ха-ха!.. Я уже, сука, думал, ну все грохну этих двух уродов, да и катись все в пи...у, но тут тебя ведут!.. О-ха-ха-ха!..

Солей еще раз зашелся своим надтреснутым смехом, и только теперь, слегка привыкнув к внутримашинной темноте, сгущенной тонированными стеклами, Максим Петрович смог получше рассмотреть «террориста».

Конечно за четверть века, пока Петрович его не видел, Солей изменился настолько, что при случайной встрече, навряд ли его узнал бы. Его Солей был худощавым парнишкой с тонкой шеей и «острыми» угловатыми руками – действительно «острыми» в локтях, в чем он, молодой еще тогда, не раз убеждался, когда, сидя тесно с Солеем у костра на каком-нибудь бревне, чувствовал один из его локоточков у своих ребер. А тут – обрюзгший мужлан с толстой жирной шеей и жесткой хваткой загиба когда-то хрупкого острого «локоточка»…

Но одно, пожалуй, осталось неизменным, даже два, две «вещи» – глаза и шевелюра. Глаза…, эти широко расставленные глаза, которые тогда еще восхищали его своим постоянным огнем, непередаваемой сменой различных настроений и эмоций и, казалось, постоянно в буквальном смысле слова «горели». Эти глаза горели и сейчас – только в этом огне было уже что-то холодное и злое… И волосы… Эти «рыжие патлы», с которыми упорно и безуспешно пытались бороться все учителя…. Все учителя, кроме него. Он один защищал право Солея на свои великолепные «патлы» и ведь добился своего – отстоял, даже перед бывшим директором…. И Солей был ему благодарен, хотя никогда об этом не говорил – но он чувствовал, что был благодарен, как никто…. Правда, уже через полгода после их «развода» Солея выгнали из школы – тот так и не смог смириться с постоянным давлением, а защищать его уже было некому…

- Что, Макс, смотришь?.. Морда у меня не та?.. Да и ты тоже запаршивел… Борода твоя сраная… На какой х…. ты нее отрастил?.. Что – в святые метишь?.. А грехи-то небось не пускают?.. Не пускают – а?..

Максим Петрович непроизвольно поморщился от непонятно на что намекающих вопросов Солея. Тот впрочем, ничего не заметил и продолжал разглагольствовать:

- Ты – в святоши, а Прунчак – помнишь Стасика Прунчака? – тот в кришнаиты подался. Встретил как-то – лысый, с косичкой, только что из Индии приехал, в ашраме где-то там ошивался…

- Прунчак? Стасик?.. – невольно переспросил Максим Петрович.

Это был один из самых «духовно развитых» мальчишек в его классе. «Лирик с грустными глазами», как тогда еще он его определял. Было в нем что-то «не от мира всего», всегда он видел во всех делах и вещах что-то такое, чего никто другой не видел. Однажды, когда они вернулись из похода по берегу Егорлыка, небольшой степной речки, протекающий под городом С..., он показал своему классному руководителю целую коллекцию найденных «камешков». На вид это были обыкновенные «щербатые» булыжнички, но Стасик почему-то каждому из них дал только ему понятные «абстрактные» названия – «боль», «усталость», «интерес», «восхищение»… И с каким-то трепетом показал ему камешек – «отчаяние». Это был кусок выщербленного гранита с трещиной, практически полностью располосовавшей этот кусок на две половины…

И теперь этот «тайный лирик» стал кришнаитом… Петровичу как-то это совсем не укладывалось в голове.

- А что другие?.. – невольно вырвался у него вопрос.

- Другие?.. – вопросительно ухмыльнулся Солей и как-то ернически сощурился. – Кто тебя особенно интересует?.. Кого ни возьми – достойная гоп-компания… Панкалида сейчас в тюряге сидит… Уже по третьей ходке. Я по второй с ним встретился… У урок наших на хорошем счету… Сука, в картах мастак!.. Меня взул наподчистую… Он еще в школе – помнишь? – чуть что сразу за картишки… Так, кто еще? Енот тот уже загнулся…

- Как загнулся? – переспросил Максим Петрович.

Енотов это был тихий спокойный мальчик, оживлявшийся только в редкие моменты. Но зато, если разгуляется - был уже неостановим…

- Да как?.. Как все… Герчик, героин то есть, оказался не очень чистым. Сдох буквально за день, сразу – пятна черные… Но он уже два года на нем сидел, все равно долго бы не протянул…. Тюхий тоже сидит…. Сысов – алкаш конченный…. Лошман – да еще одна уже опрокинулась… Не знаю, правда отчего. СПИД, говорили…

Света Лошман? – переспросил Максим Петрович.

Света – белокурая голубоглазая девчонка, лидер и организатор в его бывшем классе. Ему всегда казалось, что у нее-то все будет хорошо, ведь самые сложные дела он поручал как правило ей и Солею…

- Да, Черная… - снова ухмыльнулся Солей. – Помнишь нашу красотку?.. Я ее раньше все больше у Интуриста встречал. Сейчас уже сама не сдается, но сутенерит по-крупному. Я как-то по молодости еще снимал ее. Скидка тебе, говорит, по дружбе…. И жарила – аж дым коромыслом…

Максим Петрович больше ни про кого не спрашивал. Он сидел, опустив голову вниз, не в силах переварить всю полученную от Солея информацию. Она словно раздавила его. Но Солея как будто прорвало – он словно отдался свободному потоку нахлынувших на него воспоминаний – тому «сентиментализму», о котором Петровича предупреждал сотрудник ФСБ…

- Кто еще?.. Пухта, говорят, сука конченная – пробился куда-то в депутаты… Хрон – уже за бугром, Тяжкова тоже…

- Слушай! – Солей внезапно перебил сам себя новым всплывшим только что воспоминанием. - Помнишь, как мы на Сингеле чай в озере пили?.. Прикольно, сука!.. Ты еще тогда говорил: запомните, мол, детям расскажете, что мы как в древности на Руси… Черная тогда чашку уронила, ты тогда: смотрите, следите друг за другом, чтобы на дно не пошли – помогайте…

Максим Петрович внезапно вместе с Солеем «как вчера» вспомнил этот эпизод.

Тогда они были в трехдневном путешествии и остановились на второй день на ночевку на водохранилище. Идея «пить чай в озере» пришла в голову вообще-то не ему, а Павлу, его лучшему другу-географу, с кем и вели тогда детей в этом походе. Петрович только развил ее, сказав, что когда каждый залезет «по горло в воду», нужно будет еще рассказать о своей мечте. И вот, там, стоя по горло в воде, и прихлебывая великолепный, заваренный из здесь же собранного душистого чабреца чай, каждый говорил… Правда, о чем, Максим Петрович уже не помнил. Но да – Черная Маринка уронила чашку, а Светы Лошман, кажется, вообще не было – дежурила у костра…

- А я помню, что Павел…Павел Владимирович – кстати, где он – живой еще? – сказал…, - как сквозь сонное видение доносились до Петровича «вдохновенные» речи Солея. – Он тогда сказал, что ему бы лимон долларов – и он бы устроил жизнь свою и своей семье. Стал бы путешествовать…. Я запомнил!.. И…

Тут лицо Солея внезапно приобрело злое выражение:

- Где же эти суки? Пусть только попробуют не принести мне мой лимончик…. Хе-хе-хе!.. – искусственно осклабился он. - Вот когда мечта выйдет только….

- И что потом?.. Если принесут… - как бы с трудом возвращаясь к действительности, спросил Петрович.

- Да что?.. Вертолет отшакалить – и сдернуть… Куда-нибудь в Грузию… Оттуда не выдают…. И исполнится тогда мечта Павла Владимировича…

- А если не принесут?..

- А не принесут – придется тебя, Макс, укокошить…. Да, вместе с собой!.. Гори все синим пламенем!.. Суки е…..ные!.. – резко и злобно под конец выругался Солей.

- Ты с чего такой злой? – вдруг, сам не зная зачем, спросил Петрович.

- Ты бы посидел со мной на нарах – на строил бы из себя х… знает какого святошу…. А то бы может и петушком запел…. Знаешь, кто такие петушки? – вновь гадливо осклабился Солей.

- Знаю, - поморщился Петрович. Ему на душе почему-то стало вдруг ужасно тяжело, но он толком не мог пока понять, почему… - Но ты не должен так озлобляться…. Брать в заложники…. Это нехорошо…. Не по-человечески…

- Чо?!.. – внезапно заорал Солей – так, что Петрович непроизвольно вздрогнул. – Что ты опять здесь пи….шь?.. Да ты опять мне мозги компостируешь?.. Как в школе?.. Да ты такое ж чмо, слышишь? Ты такая ж гнида!.. Не ты ль пред нами распинался: мол, дружбе надо быть верными до смерти, что за друзей нужно и в огонь и в воду, а сам, козел вонючий и сдал нас всех…. Ты – сука!.. Понимаешь?.. Ты всем нам в душу плюнул, понимаешь, гнида?.. А мы тебе верили!.. Верили!..

И тут до ушей опустившего голову Максима Петровича донеслось что-то похожее на всхлип…. Но охваченный ужасом он просто не смел взглянуть в сторону Солея…

- Верили… А мы тогда, если ты хочешь знать, даже спорили на тебя…. Да… Черная говорила, что если мы не подготовим тот гребаный Новый год – помнишь? – ты из-за него от нас отказался…. Так вот, Черная говорила: давайте проверим Макса и спорила, что, если мы сорвем этот сраный Новый год, то ты, дескать от нас откажешься, бросишь…. А я, дурак, залупялся за тебя, говорил: нет, не бросит…. Он слово держит… Он правда, за дружбу до конца…

- Гнида ты и сука!.. – как-то вдруг резко подвел Солей итог своим словам.

Если бы Петрович посмотрел в этот момент на Солея, то увидел бы, как тот, опустив пистолет между ногами, отвернулся и уставился в противоположное окно машины. А на скуле его неравномерно подрагивала какая-то жилка…. Внутри машины разом упала тишина.

А на площади уже зримо темнело. Максим Петрович и Солей «за разговором» и не заметили, как на крыше Дома книги и Краевой библиотеки зажглись два прожектора. А если внимательно присмотреться, то рядом с ними можно было различить черные фигурки распластанных изготовившихся снайперов…

- Внимание! Террорист в машине! К вам справа несут миллион долларов!..

Это неожиданно треснул какой-то невероятно громкий мегафон, наверно целая усиливающая звук установка – так что Солей и Максим Петрович одновременно вздрогнули.

Солей резко придвинулся к Петровичу и снова обхватил ему горло правой рукой.

- Ну, надо ж, суки!.. Несут!.. Несут!.. – нервно дрожа, не смог он сдержать радостного возбуждения.

Справа от машины действительно вновь показались почти одинаковые фигуры «Шрамного» и «Щетинистого». На этот раз в руках у «Щетинистого» было что-то похожее на портфель или на крупный дипломат. Солей вновь метров за десять до машины остановил их криком:

- Стоять!.. Стоять оба!.. Ты с дипломатом, иди сюда!.. А ты – стой, козел!..

«Щетинистый» медленно направился к машине.

- Макс, давай – открывай потихоньку дверь…. Осторожно, сказал, - не открывай полностью…

Опять ощущая у уха холодный кружочек приставленного дула, Максим Петрович с тягучей душевной болью механически повиновался Солею…

- Так…. Бери дипломат…. Так… Ложи на колени…. Открывай потихоньку… - шептал он возбужденно на ушко Петровичу. – Глядишь, они туда бомбу не положат, чай?..

Максим Петрович, нащупав замки на гладкой кожаной поверхности дипломата, надавил на выступающие кнопки. Щелчок – и крышка медленно поднялась вверх. Внутри идеально ровными рядами лежали охваченные кольцами розовой бумаги зеленоватые пачки банкнот.

- Проверь, не обманки ли?.. – опять зашептал Солей, но видимо, не доверяя до конца Петровичу, сам наклонился вперед, рассматривая купюры….

И не заметил, как за спиной стоящего чуть сбоку «Щетинистого» к машине тихо и скрытно подобрался «Шрамной»…

Солей совершил несколько ошибок. Первой было то – что он не положил, как делал раньше, ФСБ-ешника на асфальт. Вторая ошибка – что оставил около машины «Щетинистого», ну и наконец, увлекшись деньгами, высунулся из-за спины Петровича, за которой до этого все время прятался…

Максим Петрович с нарастающим ужасом боковым зрением увидел, как «Шрамной» в несколько прыжков подобрался к машине и моментальным умелым движением выхватил пистолет. Дальше – все как в американских ковбойских фильмах…. «Щетинистый» резко распахивает дверь и отскакивает в сторону. Фигура «Шрамного» в стойке с наведенным пистолетом – осталось только вжаться, как и было «заповедано», в автомобильное сиденье…. И все было бы как по писанному. Максим Петрович словно идеально выполнил все «инструкции» по «развлечению внимания» и «беседам на сентиментальные школьные темы»…

- Стойте!.. – вдруг дико закричал Борюн, рванувшись вперед, и его крик совпал с резким хлопком выстрела, сопроводившимся сильным толчком в грудь.

- Назад!.. Назад, суки!.. Прикончу его!.. – истошно завопил Солей, снова прячась за Петровичем – так, что даже кажется, забыл, что у него в руке пистолет… - Назад!..

«Шрамной», видя, что промахнулся и что новой возможности для выстрела уже нет, пытаясь уклониться от возможного ответного огня, резко отпрыгнул и откатился в сторону. Следом за ним, петляя и прячась за недалеко стоящие машины, сгинул и «Щетинистый». Они так и скрылись, прячась сначала за машины, а потом за монумент Ленина. Рванувшаяся было через площадь группка ОМОНовцев тоже остановилась, видимо, ими же и предупрежденная. На площадь опять упала глубокая вечерняя тишина.

- Макс, слышь, ты чего?.. Куда тебя?.. Слышь?.. Ты – молодчина!.. – затормошил Петровича Солей.

Но Максим Петрович уже плохо его слышал. Ему внезапно стало трудно дышать, как будто кто-то сильно ударил его в грудь, выдавив из легких весь воздух, а вдохнуть обратно ему почему-то не удавалось…

- Макс, погоди, дай – сниму плащ…

Снять плащ мешал лежащий на ногах Петровича дипломат с долларами. Солей сбил его с коленок ударом рукоятки своего пистолета. Густо рванувшиеся наружу, пачки с шумом высыпались из перевернувшегося в воздухе дипломата и устлали весь пол под ногами. Снимая плащ, Солей с неподдельным ужасом увидел, как по груди Петровича ближе к правому боку, проступая светлую рубашку, расползается все шире красное липкое пятно…

Солей замер на полпути, вывернув Петровича только из одного рукава плаща…

- Макс, слышь!.. Прошу тебя!.. Не умирай!.. Слышь?.. Не умирай!..

Но Максим Петрович его уже действительно не слышал.

Он вдруг увидел себя маленьким, совсем маленьким…, совсем маленьким первоклассником…. Как его за руку привел отец в первый класс на линейку Первого сентября. Он действительно был самым маленьким, так как пошел в школу с шести лет… И вот он стоит крайний справа, едва видимый за огромным букетом цветов. А отец его – такой большой и с такими большими черными усами - стоит впереди на порожках школы и улыбается ему…

Потом вдруг новая картина: они с классом в одном из походов у костра. Ночь и яркие отсветы пламени на лицах его учеников…. И только что вытащенная из огня печеная картошка. Себе забирает тот, кто сможет удержать ее в руках, кто нет – передает, значит - «умирает»… У всех ладони, сложенные в приоткрытый «колодец». Солей осторожно двумя палочками подцепляет увесистую картофелину и бросает ее в на ладони Енотову. Тот, перекосив от боли и удивления лицо, сразу перекидывает ее Тюхому, тот, выпучив глаза, пару раз перекинув сизую дымящуюся картофелину между ладонями, швыряет ее в ладони Сысова. Тот тоже не может удержать и – в ладони Светки Лошман. Та истошно визжит, видимо, гораздо сильнее, чем жжет пресловутая картошка и все-таки всучивает ее Маринке Черной. А вот та, перебросив несколько раз из ладони в ладонь, все-таки оставляет, наконец, ее у себя….

Потом какая-то муть…. И наконец – последняя картина…

На последнем уроке, когда уже бывший его класс вышел, последним уходил Солей, но неожиданно в дверях обернулся…. Он, как тогда видел его ярко рыжую шевелюру разметанных волос и презрительный взгляд широко расставленной пары глаз…

- Солей!.. У-у-у!.. – застонал Максим Петрович и уронил голову на грудь.

- Макс, слышь? Не умирай!.. Слышь?.. Не умирай!.. – начал, было, снова тормошить его Солей, но неожиданно откинув назад голову, прорвался рыданием:

- А-а-а!.. Ма-а-а-акссс!..

Несколько минут Солей рыдал на груди затихшего Макса, потом вдруг, жутко выругавшись, с лязгом от удара ноги – открыл, едва не выломал переднюю правую дверь жигуленка. И осторожно взяв Максима Петровича за плечи, просунув ему руки подмышками, потащил его на бьющий свет прожектора к кордону полицейского оцепления…


ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ

Поделиться:

Задать вопрос
@mail.ru