В вашем браузере отключен JavaScript. Из-за этого многие элементы сайта не будут работать. Как включить JavaScript?

Издательство Учитель – лучшее учреждение дополнительного профессионального образования 2019 г.

Второе полугодие

Глава 9

Что же произошло?

В тот злополучный вечер 9-го марта, когда Петрович уже ушел от Полины, оставив на ее попечении пьяного Василия, та, пользуясь его слабой способностью к сопротивлению, «овладела» им.

Ей самой показалось, что все произошло как нельзя более естественно. Она, стараясь утешить Василия, прилегла рядом с ним…. Потом обняла, гладя его по волосам и лицу, стараясь унять его волнение…. Потом прижала к себе и поцеловала…. Ну а дальше произошло так, как и всегда происходило у нее и с другими мужчинами.

Ей вообще показалось диким и непонятным, когда рано утром – еще чуть забрезжил рассвет – едва проспавшийся и «жутко угрюмый», Василий сначала не сказал ей ни слова, затем, зайдя в туалет, «жутко надрываясь», вырвал (это она еще могла понять!) а, уже уходя, не глядя на нее, - с «тихой», как ей показалось, ненавистью, выдавил из себя: «Видеть тебя больше не могу…» А потом сразу же сбрасывал ее в сотовом телефоне, и наконец, вообще его отключил. Она одно время даже думала о том, что Василию стыдно за то, что он во время их первого полового контакта не совсем состоялся «как мужчина». Другие варианты объяснений просто не приходили ей в голову.

Но она ошибалась. Причина была в другом.

То, что для нее было «абсолютно естественным» в отношениях между мужчинами и женщинами, совсем не было таковым для Василия. Он был не так далек от истины, когда в разговоре с Юленькой говорил: «Считайте меня девственником, это – честь для меня». Он действительно считал себя девственником и не то, чтобы даже гордился этим, но это был все-таки существенный пункт его самоуважения среди почти всеобщего разложения и разврата. И теперь ему было мучительно стыдно за все свои разглагольствования в пользу девственности перед учителями и учениками – раз он сам оказался не в состоянии следовать этому «идеалу». Как теперь общаться с людьми, как теперь смотреть в глаза ученикам, той же Сашке Сабадаш, Спанчеву Борьке или – еще страшнее! – Гуле, или той же Юленьке - когда он сам оказался замешанном в том «дерьме», от которого так настойчиво их предостерегал и даже «обличал»?..

Само это «дерьмо» только однажды «коснулось» его – лет десять назад. Еще в армии, где в увольнении после танцев он, вызвавшись проводить одну «девушку», оказался прижатым ею к забору с грубым побуждением к половому контакту. Спасая себя от полного падения, он удовлетворил «эту шалаву», как потом ее мысленно назвал, рукой и всегда потом считал, что это Бог спас его тогда, гоня прочь от себя мысли, что нет большой разницы «что туда засовывать»…

С того «предупреждения», как он это со временем назвал этот инцидент, остался еще один, и на этот раз вполне чувственный след, который помогал ему хранить «чистоту» и неизменно воспроизводил в нем чувство отвращения при каких-либо «сексуальных провокациях». Тогда, кое-как отделавшись от «той шалавы», он, ища, где вымыть руку, зачем-то все-таки поднес ее к носу…. И все эти годы не мог вспомнить без содрогания жуткую мерзкую вонь, поразившую его, кажется, в самое сердце, в самую сердцевину его души и сознания.

И теперь, через десять лет, корячась над унитазом у Полины, он словно чувствовал в себе ту же самую вонь…. Во всяком случае, чем-то подобным дохнуло и от Полины, и теперь от этого его выворачивало наизнанку.

И теперь он словно потерял веру в себя, потерял веру в свою «чистоту», потерял словно саму почву под ногами. Такая потеря «веры в себя» как-то незаметно, но неизбежно и быстро подточила в нем и «веру в людей», никогда, впрочем, не бывшую в нем сколько-нибудь сильной. Люди все «больше и гуще» стали ему казаться, как он и говорил Петровичу, «сруще-ссуще-трахательными тварями», не то что сотворенными «по образу и подобию Божию», а вообще не имеющими ничего человеческого, а тем более «божественного» в своем внешнем и внутреннем облике. Свиньи!.. Натуральные свиньи!.. И эти невыносимые приступы «мизантропии», когда хотелось «наплевать в рожу каждому и самому себе», действительно оказалось возможным - не то что смягчать, а хотя бы «притуплять» - только с помощью бутылки.

Нет, Василий пробовал бороться с собой и молиться. Но как только он начинал это делать, на него вдруг накатывало жуткое состояние «бессмысленности и презрения» к людям и к самому себе:

«За кого молиться? За этих тварей – умеющих только жрать, срать, ссать и трахаться?.. Которым дай побольше денег, кормушку послаще – и они забудут о Боге…. За себя?.. Такую же гнусную тварь!.. Еще, может быть, худшую, чем все…. Те хоть просто жрут и трахаются – и ничего из себя не строят, никого не пытаются учить и не надувают щек при этом – какие они молодцы…. А ты?!.. Что ты там пи...ел перед Гулей, перед Юленькой о сексе?.. Мол, это животность, а сам – как гнусное животное…. О телегонии – мол, навсегда будете испорченными…. Теперь ты сам навсегда испорчен… Что, мол, если секс произошел – ты должен жениться…. Да, и теперь ты должен жениться…. На ком?.. На этой гнусной развратной твари, которая так подло мною воспользовалась!.. О!!!..»

Круг замыкался, и Василию хотелось биться головой о стенку от снедающей его безысходности.

Приходили в голову ему и мысли, что нужно покаяться…. Но он никак не мог справиться с «хульными мыслями» о бессмысленности и покаяния, и всего рода человеческого:

«Какой смысл каяться – если это человеческая природа?.. Какой смысл каяться свиньям в том, что они – свиньи?.. Свинья, наверно, может покаяться в том, что она – свинья и что любит валяться в грязи, только свиньей после этого быть не перестанет. Она пойдет – и снова ляжет в грязь, потому что без этого не может…. Без этого она не может жить, так как грязь – это ее природа…. Ну хорошо, ты пойдешь - покаешься в том, что трахался с Полиной. А она завтра же тебя снова напоит и уложит с собой в постель…. И ты ничего не сможешь сделать, ни с пьянкой, ни с постелью…. Потому что – это тоже твоя природа. Потому что ты – такая же свинья, как и все…. О, Господи, зачем, зачем все это?..»

Ему как-то четко вспомнился эпизод двухлетней давности, когда он и Максим Петрович по приглашению Испанца ходили вместе с ним на концерт шотландской группы «Назарет». Как уже в самом его конце, что называется – «на бис», исполнялась песня «Animals», и все присутствующие на концерте, выпучив от переполняющих их «чувств» глаза, в едином исступленном порыве орали, встав со своих мест:

- We are animals!.. We are animals!..

«Мы животные!.. Мы животные!.. Ужас!.. А ведь действительно – животные!.. Животные и больше никто!..»

И Василий, время от времени прикладываясь к бутылке, доходил уже чуть не до ропота на Бога:

«Господь, зачем ты все это сделал?.. Зачем создал нас, сраных людишек – не себе ли на забаву?.. Ты же заранее знал, что никаким Твоим образом и подобием мы не будем…. В массе своей не будем. Да, отдельные святые только смогли… Но их же только единицы!.. А нас, остальных, вонючих людишек, не святых, а просто людишек – миллионы и миллиарды…. И мы не можем быть святыми, даже если захотим…. Ну, не сможем… Просто по природе не сможем…. Я ведь хотел, но не смог…. И так же другие…. Тогда зачем все?.. Неужели Ты так жесток, что смеешься, глядя на наши страдания?.. Ведь не дав мне сил стать Твоим образом, ты все-таки оставил мне ум, чтобы это понимать… Зачем?.. Чтобы мы больше страдали и кочевряжились перед Тобой?.. И Ты спокойно смотришь на это?..

В другой раз в очередную попытку «пьяного утешения» его поразила мысль о «бессмысленности» жертвы Христа:

«Зачем?.. Зачем Господь Ты приходил на эту сраную, захлебывающуюся в собственном дерьме землю?.. Зачем?.. Чтобы спасти людей?.. И кого Ты спас?.. Нет, хорошо, спас некоторых святых, многих верующих, но это же все равно меньшинство…. А остальные – многие миллиарды – так и остались свиньями…. Ты хотел их вернуть к человеческому образу, а они не захотели… Им слаще и проще быть свиньями…. И что – в чем смысл тогда Твоей жертвы?.. Спасти только ничтожных единиц, а остальные пусть так и идут в ад?.. Но ведь это же провал!.. По большому провал всей Твоей миссии по спасению людей, если большинство из них так и не обрели спасение… И что – кто виноват за это?.. Кто это не предвидел?.. Ты Сам знал об этом?.. И об этом знал Бог, Твой Отец, но Тебе об этом не сказал?.. О том, что Твоя миссия по спасению людей будет тщетна… Тогда Бог и над Тобой посмеялся?.. О, нет, Господь, прости меня за богохульство!.. Но ведь по факту же это так… Ты пришел спасти людей, а большинство людей спасти Тебе не удалось…. Это же провал!.. Люди остались свиньями… Мы в большинстве своем так и остались свиньями, предназначенными только на убой…. Что и произойдет в конце времен…. И тогда зачем – зачем вся эта затея с людьми?..»

И закономерным следствием из этих «богохульных» мыслей стал вывод Василия о том, что все бессмысленно, что бессмысленно и все обучение людей, и его профессиональная деятельность как учителя:

«Зачем?.. Зачем дергаться?.. Ты что-то там учишь, пыжишься…. Мало того, что ты не имеешь права кого-то учить не быть свиньей, так как ты сам свинья…. В самом деле – какой абсурд: свинья учит не быть свиньями!.. Смешно!.. Но даже если допустить оправданность обучения и воспитания – все равно все бессмысленно…. Многих ты научил – скажи честно?.. Кто из твоих бывших учеников не стал свиньей?.. Все стали!.. Все – поголовно все!.. Все живут только чтобы набить себе брюхи, урвать побольше денег и трахаться побольше!.. Все – абсолютно!.. Тот же Спанчев, которому ты уже сколько – года четыре с ним валандаешься…. А Макс – так тот вообще с ним с первого класса!.. И – что?.. Он в первых рядах трахальщиков и прожигателей жизни…. А на учеников Макса посмотри – то же самое!. То же самое!.. Нет ни одного, ни одного!.. Нет, есть – Галка!.. Да, одна Галка!.. Одна Галка на тысячи, на тысячи всех его выпускников за тридцать лет его работы!.. Да и та – была бы покрасивее, неизвестно как бы себя вела…. Может тоже бы, подстилалась под каждого?... В общем, правильно: свиньи по определению никого не смогут научить не быть свиньями…. Это абсурд. И учить бессмысленно, значит, и вообще биться за что-то хорошее бессмысленно…»

И ему вновь ярко привиделись эпизоды этой «бессмысленной борьбы» в его недолгую армейскую жизнь…

Тот же самый майор Кузнецов, так и не простивший ему отказа от стукачества и не удовлетворившийся «подставой» с сидением дембелей на кроватях, манипулируя его желанием «открыто помогать солдатам», побудил его выступить на общедивизионном собрании. И вот воодушевленный Василий выступает перед замеревшими солдатами и лукаво улыбающимися офицерами: о том, как хорошо иметь дружный коллектив, где все уважают друг друга – офицеры солдат, солдаты офицеров, о том, как солдаты не должны делиться по призывам и землячествам и не угнетать друг друга по принципу дедовщины…

А что в результате?.. Новая волна насмешек, угроз и издевательств.

Особенно невзлюбил его младший сержант Узнамов. Он был по призыву всего на полгода старше Василия, но его просто сразила неимоверная наглость этого «духа», покушающегося на священные устои дедовщины и землячества. Уже в этот же день в столовой он сорвал с Василия пилотку и забросил ее в хлеборезку. Василий просто стоял, оторопевши, не зная, как отреагировать на такое поведение «старшего по званию»…. Потом ударил ногой в живот, когда Василий стоял на посту. Но это было только начало. Узнамов в тайне от офицеров не упускал случая, чтобы поиздеваться над Василием и указать ему свое место.

И ведь всем стало хуже. Как во взбаламученном болоте все стали задыхаться. Деды демонстративно стали угнетать молодых, чтобы те не вздумали слушать этого «духа-стукача». Сами молодые «окрысились» на Василия за его «непрошенную» заботу о них. Что интересно, несмотря на отказ Василия от стукачества, все его таковым и считали. И к распространению этого «слуха» майор Кузнецов приложил-таки руку…

«Вот тебе и борьба за правду…. Вот тебе и попытка научить чему-то хорошему…. А вот плохому – да!.. Учатся успешно!.. Свиньи легко учатся быть свиньями…. Ведь это же соответствует нашей природе…. Да-да – целесообразность воспитания…. Вспомни прапора Цыбулю…»

Это уже был последний эпизод недолгой армейской эпопеи. Тогда их, нескольких молодых солдат, отдали «в аренду» прапорщику Цыбуле на постройку дачи ему и одному из офицеров. Цыбуля – был отъявленный пьяница, но мало этого – ему доставляло истинное удовольствие запаивать до свинячьего бесчувствия вверенных ему солдат, благо ворованного медицинского спирта со склада армейского госпиталя у него были целые канистры. Василий сначала сопротивлялся, но это просто невозможно было быть одному трезвому среди всех пьяных, и он втянулся. Закончилось все – лежанием полночи в холодной луже (а под Архангельском, где он служил, уже в августе бывают заморозки), крупозным воспалением легких, подозрением на туберкулез и преждевременным дембелем…

И Василий раз за разом прикладывался к бутылке, горечь которой соответствовала его внутренней горечи, уже хотя бы этим приносила ему пусть иллюзорное, но утешение…


Через неделю он все-таки заставил себя пойти в школу. Но пребывание там приносило ему еще большие страдания. Он, стараясь не дышать в сторону детей, кое-как давал свои уроки, и сразу сбегал, стараясь не встречаться ни с кем из учителей, особенно – с Петровичем и Полиной.

Дома его ждала та же самая бутылка. Утром тяжелое похмелье с судорожными попытками хоть как-то скрыть – «зажевать» перегар, поспешные уроки, на которых он большей частью просил детей читать учебник, поспешное бегство домой – и все повторялось снова.

Все эксперименты Василия с «недачей» уроков и «остановкой преподавания», как бы перешли на новую стадию – вместо бывшего добровольного экспериментирования приобрели характер вынужденности. Ощущая жесточайший похмельный синдром и внутреннюю опустошенность, Василий, даже если бы и захотел, не смог нормально вести уроки. Все его просьбы о «чтении учебника», разумеется, большинством детей игнорировались, и порой на этих «уроках» творилось что-то невообразимое в плане дисциплины. Однако вместо прошлого надрыва по этому поводу Василий чувствовал в душе странное спокойствие. Именно спокойствие, где-то даже умиротворяющее, - точно не пустое безразличие или холодное равнодушие.

Однажды во время одного урока к нему в кабинет заглянула Юленька.

- Эй, лошарик-алкашарик, дай мне кусочек мела, - с не очень доброй усмешкой обратилась она к Василию с видимо заранее заготовленным каламбуром.

На уроке в это время был 9Б – класс с очень «издевательским характером», как о нем говорили преподаватели, и, разумеется, ученики не преминули воспользоваться таким удачным шансом покуражиться над учителем. Восторгу и смеху не было предела. Особенно не могли успокоиться два дружка – Стасик и Возгенчик, которые просмеялись до звонка. В очередной раз услышав о себе «лошарик-алкашарик», Василий, уткнувшийся в монитор компьютера, вдруг оторвал мутный взгляд от экрана и повернувшись к ученикам, неожиданно сказал:

- Ну да, я – гавно…

И сказал с те же самым странным спокойствием, что даже сам с себя удивился. А класс снова зашелся смехом… Правда, если бы он был внимательнее, то сумел разглядеть несколько озабоченных, даже «страдающих» за него пар глаз. Но Василий этого не видел, он уже снова уткнулся в компьютер.

«Гавно» в качестве клички как-то не прижилось, а вот «лошарик-алкашарик» потихоньку расползлось по школе, и теперь, когда Василий, как ни старался этого избежать, но все-таки попадал в ученические водовороты на переменах, то он от детей порой слышал из углов, а иногда и прямо в лицо, запущенную Юленькой рифмовку.

А в одном из шестых классов прямо на уроке началась воздушная баталия – жеванные кусочки бумаги, «расплеваемые» сквозь трубочки, летали по классу как рои белых мух. И когда одна из девочек, подвергшаяся безжалостной атаке, заплакала, Василий вновь оторвался (на этот раз от словаря, в который просто уткнулся ничего не видящим взглядом) и сказал:

- Чем по ней, давайте лучше по мне…

И немедленно почти половина «огня» была перенесена на него. Залепленный тут и там белыми кусочками, один из которых повис у него на правой брови, Василий неожиданно опять почувствовал в душе какое-то странное умиротворение.

- Давайте, давайте!.. Попадите мне в глаз!.. Ну же!.. – стал он как-то абсолютно беззлобно подначивать детей, причем глаза его осветились какой-то неподдельной «грустной теплотой». – И вообще, когда захотите кому-то сделать больно – делайте лучше мне… Ладно?.. Я вас всегда, слышите?, всегда прощу…

И надо же! - «плотность» огня постепенно стала стихать…

Однако среди двух восьмых классов нашелся один «сострадательный» класс; там было несколько девчонок и мальчишек, которые часто заглядывали в массовку и в свое время активно работали в «Дружбе». Они не только не участвовали в издевательствах над Василием, но пытались его защитить от своих одноклассников и даже поддержать. По какой-то причине, не вручив ему подарок на 23-е февраля, они решили это сделать сейчас. Но когда перед всем классом они подошли к Василию с коробкой конфет, сделанное им в ответ стало «громом среди ясного неба» и новым поводом бесконечного школьного зубоскальства. Василий, нетвердо выйдя из учительского стола, вдруг повернулся к ученикам задом и даже согнулся в поясе…

- Целуйте!..

А через несколько секунд бездейственного стояния вновь повернулся к опешившим дарителям и прокомментировал:

- Идите прочь со своим подарком!.. Подарки дарят тем, кого любят… Я легко поцелую в задницу того, кого люблю… А вы… Лицемеры!.. Идите вон…

И бедные ошарашенные детки действительно вышли из класса с «неподаренным» подарком и слезами на глазах.

Однако уроки – это еще не вся сфера бывшей активности Василия. Был еще «Отряд «Дружба», были еще и обязанности организатора, с которыми тоже что-то надо было делать.

Однажды после урока, задержав Сашку Сабадаш и Борьку Спанчева, он вручил им, несмотря на их протесты, тысячу рублей, сказав, что это «грант на ведение «Дружбы» и попросил их самостоятельно ею руководить: вести советы друзей, помогать классам в подготовке домашних заданий, организовать сбор «Дружбы». И скорее домой, а иногда, когда одиночество было особенно непереносимо, - в недалекий от дома кабак - пивной бар.

Самыми страшными оказывались выходные. Зная, что назавтра не будет уроков, Василий просто не мог удержаться от питья «до бесчувствия». Так прошло уже двое выходных.

Нельзя сказать, что массовцы не пытались ему помочь. Пытались. Поскольку он не заходил больше в массовку, к нему на переменах заглядывали и Ниловна, и Котик, и Евгения. Василий большей частью молчал, выслушивая их «нравоучения». Каким-то шестым чувством он чувствовал их какое-то - если не «злорадство», то «глубокое удовлетворение» от его теперешнего состояния. Нет, на словах было полное сочувствие и «возмущение» – и они сами это переживали, но все же где-то в глубине души…

Однажды накануне очередной «страшной субботы» после последнего урока в класс к Василию заглянула Кракова Ирина Сергеевна, учитель русского языка. Она была многолетней «иеговисткой» и, заметив «удрученное» состояние Василия, тоже решила ему «помочь».

Дождавшись, пока ученики, оставленные Василием, уберут класс и уйдут, она подсела к нему на переднюю парту. Это была сорокалетняя женщина с крупными чертами лица и грубовато очерченным резкими морщинами ртом, с голосом, как бы «под давлением» звенящим оттуда.

- Василий, ты знаешь, что все ложные религии рано или поздно потеряют своих сторонников? Им нечем их будет удержать. Если в религии нет истины, то все приверженцы этой ложной религии будут искать ее на стороне…. В том числе и в бутылке…

Откровенность Краковой как-то сразу подкупила Василия. И хотя он чувствовал себя не очень хорошо для словесных баталий, решил вступить с ней в спор.

- Разве это критерий истинности религии?.. То, что ее сторонники не пьют?..

- Да, в том числе и этот…

- Тогда, Ирина Сергеевна, нам всем следует уйти к мусульманам…. У них непитие - это практически один из постулатов веры…

- Но это косвенный признак. А главный – это чистота вероучительных доктрин, их соответствие Библии, как божественному откровению людям.

- Вот с этим, я, пожалуй, соглашусь…

- И в соответствии с этим, нет более нелепого представления ложнохристианской веры о, к примеру, так называемом Боге-Троице… Нам, истинным христианам, почитающим имя Бога Иеговы, кажутся нелепыми такие взгляды на Бога…. Это как трехголовый дракон из русских народных сказок. Он вроде и как один, и в то же время – у него три головы… Три ипостаси, как вы говорите…

- Ну, мне тоже не все нравится в вашем представлении о Боге. Ваша его единственная ипостась – это еврейский Бог-ревнитель, уничтожающего целые народы и заставляющего разбивать младенцев о камни….

- Но ведь это так и зафиксировано в Библии… - удивилась Кракова. Она не улавливала здесь возможности каких-то возражений.

- Правильно…. Но есть и еще одна ипостась Бога – Иисус Христос. Ипостась любви, ипостась спасения людей…. А есть и третья ипостась – ипостась Святого Духа, который и выстраивает это спасение, соединяя ветхозаветную справедливость и новозаветную любовь в одно целое…

- Вот такими ложными доктринами и будет наполнен мир накануне решающего сражения между Иеговой и дьяволом с его последователями - в Армагеддонской битве…. И так будет обольщать людей антихристианская система вещей – воплощенный антихрист. Сегодня на собрании, кстати, мы как раз и будем разбирать этот вопрос.

- Вы будете разбирать вопрос об антихристе?.. – в свою очередь удивился Василий. Одной из его горьких «пьяных дум» было как раз размышление о том, что мир приближается к своему концу, к предсказанному в Библии царству антихриста…

- Да, именно сегодня. И ты, Василий, если хочешь – можешь у нас поприсутствовать…

Василий немного поколебался. Он, конечно же, понимал мотивы поведения Краковой, пытающейся воздействовать на него в период «жизненного кризиса», что это попытка использовать возможность «вразумления заблудшего» и привлечения его в лоно «истинной веры»…. Поколебался и согласился. В конце концов, вопрос об антихристе действительно его волновал, да и побывать у «Свидетелей Иеговы» тоже представлялось интересным. В свою бытность протестантом Василий побывал во многих «течениях» - от баптистов до пятидесятников, а вот «свидетелей» всегда сторонился…. Но вот – может, настал момент…

И кроме этого, почти не признаваясь себе Василий страшился приближающейся «запойной» субботы и подспудно искал, чем же занять себя вне «бутылочного континуума».


К «залу царствия» они подошли к пяти часам, когда и было назначено собрание. По дороге от школы они еще много спорили о «типичных» разногласиях между иеговистами и «обычными» христианами – о бессмертии души, в которое иеговисты не верили, запрете на переливании крови, о патриотизме и отказе служить в армии…. Правда, уже почти перед самым приходом градус их споров постепенно и как-то сам собой спал. И Кракова доверчиво поведала Василию, что у них с мужем долго не было детей, а вот когда они пришли к «истинной вере», Иегова сразу дал им двоих «ребеночков»…

«Зал царствия» - это было единственное в городе С... здание, выстроенное «иеговистами» для своих собраний. Впрочем, кроме необычной вывески, ничем другим оно, в общем-то, не выделялось. Одноэтажная, несколько вытянутая коробка из дорогого кирпича, со всех сторон обнесенная высокой оградой.

Уже у входа их встретил улыбающийся юноша, сразу поприветствовавший Василия, как будто они были уже давно знакомы. Едва Василий прошел во вместительный «зал собрания», напоминающий актовый, и был там оставлен Краковой, как немедленно был «атакован» целой вереницей улыбающихся «братьев и сестер». Все они улыбались, все жали руку, все интересовались его именем и делами, так что Василий едва успевал раскланиваться, невольно улыбаться и отвечать в ответ.

Он знал, что этот метод «знакомства» называется «бомбардировка любовью», но впервые был сам подвергнут подобной «бомбардировке». И невольно чувствовал в душе, как радостно екало сердечко в ответ на очередное теплое обращение, тем более - после нескольких недель «запойного одиночества». Особенно долго рядом с ним задержались две молоденькие, почти еще девочки, грузиночки-близняшки, Нина и Нона. «Братик, а вы знаете, как нам было трудно вначале, и Иегова нам помог?.. Братик, а у вас тоже в жизни были проблемы?..» - забрасывали они Василия вопросами, прекратившимися только перед самим богослужением.

Оно началось с общего гимна, молитвы и того, что Василий назвал про себя - «интеллектуальной разминкой». Ведущим «координатором» - тем самым улыбающимся «братом» на входе – всем присутствующим была предложена, видимо, дававшаяся на «домашнее задание» тема для «размышлений». Это были евангельские слова Христа: «Не собирайте себе сокровищ на земле…, но собирайте сокровища на небе». И вот каждый из желающих мог кратко высказаться о результатах своих «размышлений» на эту тему:

- Братья, я нашла очень важное параллельное место. Оно говорит о том, что есть окружающий мир и почему в нем не нужно искать никаких сокровищ… - сразу же подняла руку одна из пожилых бабушек, сидящая недалеко от Василия, - Вот это место – Первое послание Иоанна – Два. Шестнадцать: «Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего». Видите, здесь не может быть никаких сокровищ…

- А я так понимаю, что все сокровища мира на земле – не стоят для Иеговы ровным счетом ничего. Это – ноль для него…. – это уже прозвучало мнение на другом конце зала.

- Сокровища на небе берегутся для нас после того как мы воскреснем в царстве Иеговы… - на этот раз прозвучало из центра.

Но Василия удивили не сами высказывания, а способ, которым эти высказывания озвучивались. Два крепких «брата» держали в руках длинные штанги, напоминающие удочки, к которым на проводе по подобию «удилищного крючка» был прикреплен микрофон. И они просто из центрального прохода между рядами кресел перемещали свои «удочки» туда, где видели поднятую руку. Все было хоть и очень необычно, но удобно – Василий ничего подобного раньше не видел и сразу поставил это в «положительный зачет» «иеговистам».

И чем дальше, тем больше накапливалось таких положительных «зачетов». Следующей темой была инсценировка «Беседа с православным об иконах», где роль «православной» играла Кракова. Она даже повязалась платочком, держала в руках какое-то подобие иконы, а может, и настоящую икону – Василию издали трудно было рассмотреть - и неуверенно пыталась отбиться от наседающей на нее «свидетельницы Иеговы». Впрочем, сначала уверенно, а потом все более сникала…. И, наконец, вынуждена была признать свою «неправоту». Василий хотел, было, улыбнуться от такой «наивности», но тут же «координатор» прокомментировал инсценировку, сказав, что это всего лишь идеальная схема, на самом деле каждый должен быть готов к различным «уловкам», к которым прибегают православные – и даже перечислил их:

- попытка ссылок на обычаи и предания вместо Слова Божьего;

- обращение к «национализму», типа: «русский – значит, должен быть православным»;

- обвинения в сектантстве и убийствах из-за отказа от переливания крови;

- обвинения в назойливости и давлении.

Потом еще один гимн и молитва…. Василий насчитал уже восемь видов деятельности, которые сменяли друг друга именно в такой продолжительности, чтобы не успеть утомить. Далеко не всякий урок мог похвастаться такой психологической продуманностью. Все напоминало очень хорошо отрежессированное и продуманное «действо».

Наконец, подошло время и для заинтересовавшей Василия темы об антихристе. Но здесь его ждало разочарование. Только опять не психологическое или режиссерское, а «интеллектуальное».

Сначала еще один «брат-координатор» в строгом темном костюме с галстуком сделал небольшой доклад, где сказал, что на нынешняя «система вещей» близка к разрушению и что перед ее окончательным разрушением появится «много антихристов» и в мире невидимо воцарится «дух антихриста» со своими признаками…. Еще во время его выступления Василий невольно обратил внимания, как справа и слева сцены стали формироваться небольшие «колонны» из сидящих по краям рядов кресел «братьев и сестер». И как только докладчик закончил свое 10-минутное сообщение, справа и слева по очереди стали выходить, как их назвал Василий - «активаторы», и озвучивать эти признаки «антихристового времени».

- распространение лжеучений;

- появление многих ложных пророков и лжехристов;

- охлаждение любви;

- глады, моры и землетрясения;

- войны и военные приготовления;

- необычные явления в природе…

Все то, что в принципе известно каждому, кто читал Евангелие, в частности - двадцать четвертую главу Евангелия от Матфея.….

В общем, Василий был разочарован. Он так и сказал об этом Краковой после того, как они вышли из «зала собрания», где сестрички Нина и Нона все порывались узнать его телефон и домашний адрес:

- Нет, Ирина Сергеевна, в плане психологической продуманности – просто бесподобно!.. Тот, кто у вас продумывает организацию ваших собраний, – это психологический гений. Мне ни разу не было скучно или я почувствовал, что утомился однообразием…. А вот по интересующему меня вопросу – я не согласен. В Евангелии есть четкие указания на то, что антихрист – это не «система вещей», а личность. Личность со всеми ее признаками, причем великая личность…. С могучей, но злой волей, невиданной властностью и даже даром чудотворения…

Та попробовала, было, горячо возражать, но вскоре их дороги разошлись на пути к разным остановкам.

Субботу, и Василий не мог мысленно не поблагодарить «братьев-иеговистов», он обошелся без бутылки, а вот в воскресенье снова сорвался и в понедельник утром выглядел особенно «тяжело». Сирина, заведя его в кабинет, попробовала сделать «внушение», но Василий только «тяжело и грустно» улыбался ей в ответ. Он все понимал, со всем был согласен, но пока ничего поделать с собой не мог. Он так и сказал, что «пока». Сирина хотела, было, выяснить, до каких пор может продолжаться это «пока», но, видя состояние Василия, не стала это делать…


Однако Василий страдал не один. Не меньше него страдала и Полина.

Больше всего ее мучило и угнетало то, что Василий не просто перестал с ней «встречаться», не просто «порвал» с ней, а именно, как и сказал сам, «видеть ее не мог». И действительно, при случайных встречах закрывал глаза или отворачивался в сторону, причем Полина видела на его измученном лице не лицемерную маску, рассчитанную на то, чтобы «задеть и помучить», а самую настоящую гримасу боли и отвращения. Такого в ее большом опыте отношений с мужчинами еще не было никогда, и она не могла объяснить все происшедшее между ней и Василием хоть каким-то приемлемым для себя образом.

И это заставляло ее испытывать мучения, может быть, не менее острые, чем те, что испытывал Василий. С ней все чаще стало происходить то, что можно было бы назвать «остановкой сознания», когда ее сознание действительно как бы останавливалось на каком-либо, как правило, малозначительном бытовом эпизоде и более «не двигалось с места». Тогда она могла сидеть, словно оцепенев, часами, глядя на «застрявшую» в ее мозгу вещь – паутинку на дверной притолоке, полузасохший бледно-желтый листик герани, рисунок на обложке какой-нибудь книги.

Или, например, могли вспомниться глаза известного актера, виденные на фотографии в газетном киоске, и эти глаза начинали ее преследовать несколько дней, не выходя из ее памяти. Она их видела на внутреннем поле зрения постоянно, даже когда в школе вела урок, даже когда разговаривала с кем-то, а порой даже во сне.

Порой такие «остановки» и «фиксы» сменялись как бы своей противоположностью – «калейдоскопом событий», и тогда в ее памяти словно в детском калейдоскопе сменялись, сцепляясь с собой в невообразимой последовательности, абсолютно не связанные друг с другом события из ее жизни – школьные, события связанные с учебой в университете, детские впечатления…

Одно из таких «страшных» детских впечатлений особенно часто всплывало в ее памяти, как правило, по ночам во сне и почти на весь день оставляло в ее душе тягостное чувство опустошенности и заторможенности.

Они только что перебрались из Грозного в Курскую, и она – десятилетняя девочка – гуляя зимой недалеко от дома, добралась до местного прудка. Он был небольшой, забран по краям коричневым частоколом сухого камыша и покрыт белесым растрескавшимся ледком. Искушение «покататься» оказалось непреодолимым, и юная Полина несколько раз разбегалась с берега, чтобы прокатиться по не очень гладкому, кое-где припорошенному снегом льду. Последний раз оказался «роковым». Возвращаясь с забега, Полина взяла слишком близко к камышам и, уже подходя к берегу, провалилась. Впрочем, здесь оказалось не очень глубоко – утонуть она бы не могла – на ее истошный визг вскоре прибежали люди и вытащили незадачливую любительницу катания, но стресс был сильный.

И вот через столько лет – всплыл вновь. Причем, с какими-то, казалось бы, уже давно забытыми подробностями. Полина как бы «вживую» видела, как медленно прогибается лед, как разбегается по краям формирующейся полыньи сетка мелких белых трещинок, как мягко, словно теряя свой вес, начинает проседать тело, как черные струйки воды юркими змейками начинают прорываться между коробящимися острыми гранями ледышками, как медленно заглатывается воздух с последним «ах!», и замирает от ужаса душа…. Вот в этой «замедленности» и заключался весь ужас. Все ее последующие барахтанья в ледяной воде и крики отчаянья напрочь стерлись из ее памяти, а «медленный провал» не просто остался, но и воскресал раз за разом с новыми подробностями и еще более продолжительным «замедлением», парализуя душу своим «растянутым» страхом.

Проснувшись утром после очередного подобного «кошмара», она потом весь день проводила под его впечатлением, пребывая в состоянии «заторможенности» - той самой, с которой проваливалась под лед. А иногда такое состояние могло длиться и несколько дней, сменяясь очередными «остановками», «фиксами» и «калейдоскопами».

Однажды вечером, расчесывая волосы после принятия душа, Полина с ужасом обнаружила на массажной щетке целый пук спутанных, выдранных с корнем волос. Да, от всех треволнений ее волосы, бывшие предметом ее гордости из-за своей густоты и шелковистости, стали выпадать – это был факт.

Полина постаралась справиться с «кризисом» старым испытанным способом – разгулом в вечерних клубах. В отличие от Василия, который искал «утешения» в бутылке, Полина старалась его найти в «танцах до упаду». Она действительно старалась полностью отдаться отупляющему дерганью в оглушающих ритмах современной клубной музыки, которые басовыми импульсами словно насквозь пронизывали тело, заставляя его корчиться в самых разнузданных движениях. Едва доплетясь до стойки, она пропускала пару баночек какого-нибудь энергетика и снова спешила туда – в полутемное кубло извивающихся тел, разрываемых и пронизываемых вспышками света, «пулеметно-пушечными» очередями и взрывами низкочастотной «электронщины».

Евгения уже несколько раз вытаскивала ее из этих «оргий». Один раз Полине едва удалось набрать ее телефон, чтобы та довела ее домой. Без посторонней помощи идти она была не в состоянии. В другой раз, та едва вырвала Полину, вытащив ее из машины от троих уже изрядно «разгоряченных» кавказцев, решивших развлечься с «очен сексуальный дэвочкой». И то их отпугнул только Женькин крик: «Помогите!..»

Она не знала, как кардинально помочь своей подруге, и, понимая что она отвергнет любые «церковные средства», однажды дала ей почти случайно попавшийся ей на глаза рекламный листик каких-то «Курсов развития личности», где обещалась помощь при «кризисах и стрессах».

Полина решила пойти туда больше от отчаяния и желания развлечься, чем реально надеясь на какую-либо помощь. Но уже с первого собрания, хотя каждое занятие стоило 500 рублей, она вернулась с блестящими глазами и словно вдохновленная. Там им сразу объяснили, что «плохое душевное состояние» есть наилучшая точка старта по «развитию своей личности», что это «драгоценный потенциал» последующих изменений в «дальнейшей энергоинформационной эволюции» их личностных характеристик и «душевных структур». И сразу же попросили написать и положить в выданный каждому «зеленый шарик» свое самое заветное желание. Полина долго не могла придумать, что записать, а потом, как будто ее вдруг озарило нечто «свыше», быстро черканула какое-то короткое предложение и, сложив записку несколько раз, засунула ее в выданный ей шарик, состоящий из двух совмещающихся сфер.

На последующих занятиях загадочно, но сдержанно улыбающиеся, как будто знающие что-то пока недоступное «профанам», дядечки и тетечки стали объяснять «ученикам 1-й ступени», что такое выход в астрал, сколько у человека, оказывается, других тел, кроме физического и как с помощью техники «визуализации» можно добиться выполнения любых желаний. Почти каждой занятие заканчивалось так называемой «групповой визуализацией», где все «неофиты» вместе со своими учителями стояли в кругу, взявшись за руки, и каждый мысленно воображал свой зеленый шарик со своим желанием, передавал его по кругу, через «сердце» каждого, потом мысленно сливал в общий «зеленый шар», возносил его на небо и затем все так же мысленно материализовывал.

Глядя на Полину, на изменения с ней происходящие, Евгения не знала, радоваться ли ей или страшиться. Та действительно изменялась на глазах: стала уверенней, появился блеск в глазах, перестала жаловаться на одиночество и «психологические расстройства» и даже – в какие-то моменты Женька это остро чувствовала – стала посматривать свысока на нее, как на еще не «продвинутую».


Так уж совпало, что Евгения сама переживала в этот момент не самый простой период в своей жизни.

Уже почти полгода у нее развивались отношения с Гаворкяном Георгием, бывшим Полининым мужем. Тот вскоре после развода и расставания с Полиной вернулся в город С... из Армавира, чтобы развивать мебельный бизнес своих родителей. С Женькой он был в приятельских отношениях еще со времени совместной учебы, и даже часто бывал у нее дома, когда какой-то период Полина жила у нее. Был знаком он и с родителями Евгении. Особенно близко он сошелся с отцом, с которым они часто возились в гараже по разным «машинным» делам.

В последние месяцы Георгий приходил к ним домой почти каждую неделю. Он не «ухаживал» за Евгенией, как это обычно понималось, не дарил ей цветы, не приглашал куда-нибудь сходить – в кафе или кино, они чаще вместе разговаривали на кухне, или в гараже у отца, куда Женька иногда заходила «пообщаться с мужчинами». Евгения чувствовала его «рану» и деликатно старалась обходить все вопросы или темы, так или иначе связанные с «любовью», «женщинами», «верностью» и т.п.… Она не могла сказать точно, как к нему относилась. То, что жалела – точно. Но были ли в душе ее какие-либо «женские» чувства к нему?.. Однако она страшно разволновалась, когда узнала от отца, что он сделал «предложение»…, только не ей, а, следуя старинным обычаям, ее родителям.

По этому поводу в доме собрался целый «консилиум», в котором импровизированным «семейным советом» заведовала бабка Евгении – Мария Ильинична. Это была очень своеобразная и очень властная женщина, у которой Евгения выросла, что называется, на руках. Несмотря на возраст и проблемы со здоровьем она сейчас принципиально жила отдельно от своих детей и внуков, заявив, что на старости лет ей нужны «покой и воля» и время, «чтобы поразмышлять над прожитой жизнью».

Она была поклонницей французских просветителей 18-го века – Вольтера, Руссо, Дидро, Гельвеция, Гольбаха…. По образу и подобию их она относилась и к Богу. Принципиально не отрицая Его бытия, она, тем не менее, постоянно трунила и «издевалась» над Ним, над «несуразностями» церковной веры и «верованиями черни». Женька помнила, как в ее «нежном возрасте» бабушка несколько раз занималась с ней по «Богословию Гольбаха» - маленькой черной книжке, в которой были смешные иллюстрации, изображающие Бога таким маленьким, выжившим из ума старичком, живущим где-то на облаке….

Но напрямую она никогда Бога не отрицала. «Если бы Бога не было, то Его следовало бы придумать», - не раз повторяла она высказывание Вольтера, и была с ним вполне согласна. «Чернь», «темная масса» должна во что-то верить, - говорила она. - Иначе - «Бей, Ванька – Бога нет!» Полный атеизм – это источник всех бунтов и революций…» Под этим углом зрения она рассматривала и революционную историю России, говоря, что религия помогает держать «простой народ» в узде, но для «просвещенных людей», к каким она относила и себя, любой «религиозный фанатизм» излишен.

Однако Мария Ильинична как личное оскорбление восприняла «уверование» ее любимой внучки. Она несколько раз пыталась «разоблачить веру» в присутствии Евгении, призывала на помощь все известные ей аргументы от Вольтера до Ницше, но ничего не смогла добиться. Евгения, впрочем, не спорила с ней, но упорно отказывалась «убрать иконы» и по воскресеньям уходила в храм. Кстати, такое ее упорство сыграло не последнюю роль в «отшельничестве» бабушке, которая не могла простить такого оскорбляющего «вольнодумства» своей любимой внучке.

Однако узнав о предложении, сделанном Евгении Георгием, она вскоре приехала в дом и собрала «семейный совет». Кроме нее «право голоса» на этом совете имели мать и отец Евгении, а также ее младший брат Николай, год назад вернувшийся из армии, сверстник Георгия Гаворкяна, но как-то не очень сошедшийся с ним.

Пару часов длились «дебаты», во время которых трепещущая Евгения, плохо соображающая от волнения, сидела у себя в комнате и зачем-то перебирала старые фотографии. Это хоть как-то помогало ей успокоиться. Наконец ее позвали на оглашение семейного «вердикта».

В зале, бывшем центром их большого, но одноэтажного, с небольшой пристроенной позднее мансардой дома, заседал весь «синклит». Мария Ильинична за «председательским» креслом, справа от нее на диване – отец и мать Евгении, слева на стуле – брат Николай. Евгения прошла и присела почти в центре зала на небольшой, обитый мягким мехом пуфик. Мария Ильинична, крупная и еще крепенькая на вид старушка, со строгим выражением лица, на котором выделялись собранные в слегка выступающий вперед «пучок» губы, стала по очереди давать слово каждому присутствующему – в порядке «возрастания возраста».

Сначала яростно в защиту «свободы» сестры выступил брат Николай, «Колюсик», как с детства его называла Женька. Он «яростно» требовал, чтобы никто не вмешивался в ее личную жизнь, что это ее дело – выбирать себе спутника по жизни и раз за разом приставал к Евгении с вопросом, любит ли она Георгия. К большой, кстати, досаде последней. Ибо та не только не в состоянии была ответить на этот вопрос публично, но не могла сформулировать этот ответ даже для себя.

- Как бы нашей бабушке не хотелось определить судьбу Женьки, она сама должна нести ответственность за свой выбор. Это ей решать, с кем идти по жизни. И если это ее любимый человек…. (Он сделал паузу, надеясь, что Женька что-то ответит, но та только болезненно сморщила брови.), то пусть она нам скажет об этом – и мы должны принять ее выбор…

Это были его последние слова. Затем «выступила» мать Евгении – полненькая женщина с постоянно бегающими глазками. Впрочем, выступлением это назвать было трудно. Она, постоянно бегая по залу глазами, сказала, что Евгения должна прислушаться к мнению ее мамы, своей бабушки, которая «много знает» и «плохого не пожелает».

Отец Евгении, немного медлительный и меланхоличный мужчина с седыми бакенбардами на почти лысом черепе, сказал, что против Георгия ничего не имеет, что «парень он работящий», умеет «беречь копейку» и «по всем мужским делам вполне способен». Последние слова прозвучали несколько двусмысленно, так что Николай не мог удержаться от легкого смешка, а Женька, только после этого осознав смысл двусмысленности, залилась мучительной краской.

Наконец, слово взяла и сама «председатель семейного совета».

- В общем так, Евгения… (Она с самого детства всегда называла свою внучку только таким – полным именем). Мнения разошлись: будем считать два голоса за тебя, один против и сейчас мое мнение на правах старшей будет решающим…

Она чуть еще сильнее собрала губы в пучок и выпятила их дальше обычного…

- Георгий Арамович Гаворкян – это не просто твой возможный супруг, это еще и возможный член нашего родословного древа, в котором никогда не было нерусской крови. Я как старшая на настоящий момент в роду не могу допустить этого. Поэтому наш итоговый вердикт такой: мы запрещаем тебе выходить замуж и официально от имени нашей семьи отказываем Гаворкяну Георгию в его предложении…

И сделав небольшую паузу, добавила:

- Думаю, ты как послушный член семьи выполнишь наше решение, тем более, что твой Бог (она специально выделила голосом) повелевает почитать родителей и старших. Объявить об отказе – сю не очень приятную миссию – я беру на себя…

Евгения вернулась в свою комнату слегка оглушенной. Ее поразил не столько сам отказ, сколько его мотивы. Она никогда не замечала за бабушкой какого-то «национализма». Более того, та не прочь была щегольнуть своим «вселенским видением мира», ибо, как она говорила, «настоящие мудрецы не делятся по национальностям…»

Но на следующий день испытания для Евгении продолжились уже в школе – и на этот раз в виде фарса. Испанец неожиданно принес и подарил ей цветы – несколько красных гвоздик. При этом произнес высокопарную речь о том, что это не «в связи с чем-то особенным, а в связи с весной», когда «каждая девушка должна надеяться на устроение своей личной жизни»… На беду Испанца в этот момент в массовку зашла Полина и стала свидетельницей происходящего. Ее грубоватому веселью, казалось, не было предела. Она, похоже, совсем отошла от недавних стрессов и обрушила весь накопленный, еще не неизрасходованный потенциал сарказма на голову бедного Испанца. Что тот - как на похороны подарил «поминальные гвоздики», что не иначе, как выбрал самые «дешевые цветочки», что «жаба заела купить розы» и что «старому педофилу» - «седина в бороду, а бес в ребро…» Вскоре к веселью подключились и другие массовцы, так что бедный Испанец с видом «оскорбленности в самых светлых чувствах» поспешил удалиться.

Только Евгения почему-то не разделила совместного веселья и с трудом давила в себе раздражение на Полину. Второй раз подряд какие-то другие люди решали вопросы ее личной жизни, вопросы, которые по идее она должна была решать сама.


ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ

Поделиться:

Задать вопрос
@mail.ru