В вашем браузере отключен JavaScript. Из-за этого многие элементы сайта не будут работать. Как включить JavaScript?

Издательство Учитель – лучшее учреждение дополнительного профессионального образования 2019 г.

Второе полугодие

Глава 7

Восьмого марта, в день своего рождения, Сирина Борисовна, наконец, рассталась со своим «генералом». В последнее время тот слишком явно стал увлекаться ею, всерьез стал заговаривать о возможности ухода из семьи, что дети, мол, уже выросли и «поймут», а жена, напротив, становится все «глупее и невыносимее…» И Сирина решила: хватит! Разрушать чужую семью и связывать свою судьбу с человеком, «затянувшим кризис среднего возраста», которого она не любила и даже слегка презирала, - не входило в ее планы.

У того как раз было дежурство в праздник, он по своему обыкновению заскочил к ней, подарил цветы и тут, сидя на кухне за «праздничным столом», Сирина вдруг завела разговор о том, какие замечательные у него дети, как они еще нуждаются во внимании своего «папочки». Потом перешла на жену, отметив «необыкновенно умное выражение ее лица» и то, как хорошо они гармонируют друг с другом и смотрятся вместе. Как будто о чем-то постороннем и полушутливо, сказала, что настоящие «генералы» никогда не бросают своих «верных боевых подруг», что это «не по-офицерски» и «не по-генеральски», что, случись такое, она разом потеряла бы к нему «всякое уважение». Потом, заговорив о себе, сказала, что всерьез собирается взяться за свою «непомерную худобу», что для этого по новой, нетрадиционной методе, нужно прекратить «тесное общение» с мужчинами…. И уже, прощаясь, на лестнице, как бы невзначай, обронила, что собирается сменить номер телефона и код домофона…

В общем, «генерал» понял, что с ним расстались, причем окончательно и бесповоротно, только когда вышел за арку многоэтажки и направился к своему автомобилю. «Умная, однако, женщина, - подумал он, включая зажигание. – Однако, я действительно, кажется, слегка увлекся ею…. А чем, собственно?.. Действительно, худая, как смерть…» Немного поразмышляв и не найдя убедительных доводов «в пользу Сирины», «генерал» окончательно преодолел свое недоумение и спокойно отправился в свои «родные пенаты».


А девятого марта, сразу после праздника, день рождения Сирины отмечался в школе. Уже многие годы это был двойной праздник, наряду с международным женским днем. А в этом году – это еще была и круглая дата – Сирине Борисовне Глобиной исполнилось 50 лет.

День и так был объявлен сокращенным – четыре урока, но уже с утра всему «бомонду» было не до уроков. На кухне в школьной столовой парилось-жарилось угощение, за всем этим нужно было следить, как подготовить и остальное «материально-техническое» обеспечение. Был заказан большой торт, за которым нужно было ехать – подряжены были и дети, и школьный автобус. В общем, вся школа бурлила, - в кабинет к Сирине тянулись бесконечные «делегации от классов» - иногда даже выстраивалась очередь из них с поздравлениями и подарками.

А к двенадцати часам учителя собрались в кабинет к Голышевой; это была ее личная инициатива, чтобы «юбилей» отпраздновали именно в ее кабинете. Пришли практически все учителя, даже те, кто откровенно не любил Сирину, как, например физичка Острожная или англичанка Наконечная, или та же Маева. Как-никак – это был еще и общий женский праздник. Кстати, не было и ОБЖ-иста Канжаева. Тот отдельно зашел в кабинет к Сирине с каким-то тщательно запакованным свертком. Что он там подарил ей – осталось их личной «тайной». Но на «мероприятие» он, не изменяя своим принципам, не пришел. К большому облегчению Василия.

Тот подготовил к празднику свою новую «поэму». И хотя по жанру это было продолжение все той же новогодней «юморэски», и сам он и все учителя привыкли называть все, выходящее из-под его пера - «поэмами».

Но, написав продолжение, Василий так и не разрешил дилемму с «лишенным чувства юмора» Канжаевым; он, конечно, исключил его из списка персонажей, но все-таки непредсказуемость, а, точнее, «предсказуемость» его реакции не могли не напрягать его. Поэтому Василий сильно укрепился духом, убедившись в отсутствии своего непримиримого оппонента.

Правда, было еще одно смущающее его обстоятельство. Два дня назад, накануне праздника, забежав к Сирине в кабинет, застав там почти весь «бомонд», и, присев по приглашению Сирины попить со всеми чайку, Василий неожиданно для себя заговорил матом…

Все было хорошо; полусерьезный разговор в любимых Сириной «сальных» тонах зашел о женщинах - Сирина спросила у Василия, на ком бы он женился, если бы выбирать нужно было только из женщин школы №... Тот, недолго думая, ответил, что есть только две «кандидатки» – Маева и Галка. И если бы можно было соединить их лучшие качества – русскую широту души Маевой и глубокую христианскую веру Галины – такая женщина для него была бы просто неотразима. И тут вдруг его прорвало…

С какой-то неожиданной злостью из Василия стало выплескиваться:

- А посмотришь на других баб – так просто зло берет. Сучки конченные. Им бы только п…у свою пристроить поудобнее, так чтобы трахали регулярно, да в норке своей все было чики-пики… Сортиры с позолотой и шубки с блестками…

Василий был остановлен нарастающей волной смеха.

Удивительно, что никто из присутствующих женщин не обиделся на Василия – напротив, покатились с хохота. И Голышева, и Мостовая, и Парина, и Богословцева, да и сама Сирина. Та, трясясь от внутреннего смеха, едва справляясь с ним, сказала:

- Ох, котик мой…. Как красиво ты слова некоторые выговариваешь…. С чувством, по буквам – видно, что за живое тебя берет…

А Василий до сих пор чувствовал еще смущение. И что его дернуло – какая-то непонятная отчаянная решимость…

Но сейчас народ был настроен на развлечение, уже с утра пребывая в праздничном тонусе. Канжаева не было – самое время для чтения «поэмы».

Василий предварил ее следующими словами:

- Пацаны, у нас как всегда двойной праздник…. Я знаете, что думаю…. Сирина Борисовна, – как-то странно мы родились с вами – я на мужской день, вы – на женский…. Что-то это значит все-таки…

- То, что мы, мой котик, с тобой две половинки, - улыбнулась Глобина. – Ты мужская половинка, а я женская…. Чего вот только?..

- Школьного счастья!..

- О!.. – кажется, искренне восхитилась Сирина!.. – Да, нашего школьного счастья, будь оно неладно…. Но раз другого нет - порадуемся и ему…

Она сегодня действительно выглядела празднично и молодо. Темные, почти черные волосы, аккуратно подкрашенные так, чтобы не выдать ни единой сединки, были уложены в красивую высокую прическу, а лицо с умело подобранным и уложенным макияжем кажется, так и дышало «внутренней свежестью», как выразился Петрович. Он вообще был «мастак» в метком определении достоинств Сирины, чем всегда удивлял Василия.

- Но я все-таки хочу продолжить тему, Сирина Борисовна…. Сегодня же, вчера, то есть, кроме вашего дня рождения еще и международный женский день…. Так вот, я тут недавно вычитал – но уже не помню где – историю этого праздника. Оказывается в этот день в Германии вышли протестовать или, там, бороться за свои права немецкие проститутки…. И вот Кларе Цеткин или Розе Люксембург пришла в голову идея увековечить этот знаменательный день и сделать его международным женским днем. Идея, надо сказать, оказалась блестящей, но прижилась, почему-то в результате только в нашей стране…

Василий негромко засмеялся, и вызвал ответные смех и улыбки учителей. Улыбнулась даже Кружелица. Она сидела справа от Сирины и, казалось, обогревалась в лучах ее славы и, судя по всему, была искренне рада открыто уступить ей «пальму первенства» в эти праздничные дни.

- Так вот, к чему я?.. К тому, что не зря мы, видимо, на Новый год сравнили наших учителей с проститутками, найдя очень много общего в наших профессиях…

Опять в кабинете у Голышевой, где все столы были составлены в один общий стол, за которым и сидели учителя, прошелестели смешки и расплылысь улыбки.

- А тут еще выясняется, что и международный женский день связан с проститутками, ну как было вновь не возродить такую благодатную тему?.. В общем, я хочу представить вам продолжение «юморэски» «Совещание в нашем борделе»….

И уже под общий одобрительный возглас «О!..» и аплодисменты, добавил:

- Хотите, назовите ее «Совещание в нашем борделе» - два!..

Василий раскрыл свой заветный синий блокнотик. И перед началом чтения все-таки уловил на себе взгляд Сирины. Он не успел понять, что же в нем все-таки было особенного, но что-то было, когда он вспоминал эту минуту позднее…. А пока, он слегка прокашлявшись, начал читать, время от времени, отрываясь от своего блокнотика:



Совещание в нашем борделе - II


«- Ну, что, мои простикотики и простикошечки!..

Сирина Борисовна выглядела необычно взволнованной…

- Что делать-то будем?..

- А что? А что?.. – раздались недоуменные возгласы.

- Факс пришел из поликлиники – я, прям, даже не знаю…. Вы ж помните – еще до Нового года все наши простикотики туда сперму на анализ сдавали…. Ну, что бы вы думали? У всех – все нормально, все сдали, а один так и не сдал…. Сказали, если в течение недели не будет пробы, подадут данные в бордельное управление. А там, вы ж сами знаете, какие суки сидят!.. Отзовут лицензию у борделя нашего – и все!.. Всем на старости из теплых будуаров на панель придется идти…

- А кто? Кто не сдал?.. У кого не получилось?.. – посыпались вопросы.

- Ну а как вы думаете – у кого не получилось?.. У котика нашего любимого – простикотика…. У Поделама нашего, у Василия… Он уж и так пыжился, и эдак…. А все – никак… Усы, видать, мешают…. Недаром он на день учителя наголо брился… Я уж и молодежь пробовала подключить. Полинка его пару раз в темных углах зажимала – все бесполезно. Она ему: «Да вы не бойтесь, Александр Иванович, я же не девочка из первого класса». А он ей: «А я первого класса как раз и боюсь…»


При этих словах Полина затряслась в беззвучном смехе, и неожиданно для самой себя – покраснела. Ей почему-то было одновременно и страшно смешно и невероятно стыдно. Из всех масовцев она сидела ближе всех к Сирине, а та не преминула заметить:

- Полинка, не красней…. В другой раз получится!..


« - В общем, вы понимаете – надо помочь нашему котику…. Так сказать, по прямому нашему назначению…

В 25-м кабинете, где проходило совещание, повисла тягостная пауза…

- Что смотрите?.. Делаете вид, что не понимаете или на самом деле не понимаете?..

Пауза продолжилась.

- Хорошо! Ставлю вопрос ребром – кто будет на подсосе?..

По кабинету прошелестел общий выдох.

- Нет, я не поняла…. Что вы это все головы поопускали?.. Ниловна, Меженчиха которая, – ты то чего глазки прячешь?.. Знаем мы цену твоим невинным глазкам в долларовом эквиваленте…. Сколько ты берешь за работу нижней половиной головы – а?.. И все ж мимо бордельной кассы…»


Ниловна при этом действительно сделала недоуменное лицо и произнесла: «Я не поняла», чем рассмешила всех рядом сидящих. «Это я не поняла, а не ты», - трясясь от смеха, бросила ей Сирина…


«- Эх, вы!.. Поделам, котик наш, как всегда для вас старался!.. Все был готов для вас сделать – а вы?.. Вон и Асият Иосифовна наша для вас даже центр «Здоровье» открыла. Теперь всем можно подлечиться – всем нашим ударницам постельного труда, далеко даже не отходя от спален…. Мы все для вас делаем – а вы, проститутки несчастные!.. А еще порядочными женщинами хотите называться!.. Стыдно мне за вас перед Васькой нашим…

Все присутствующие, казалось, еще ниже опустили головы…

- Я б сама попробовала!.. Да сами знаете – темперамент не позволяет…. Увлечься могу!..»


На этих словах со стороны «бомонда» донесся даже не взрыв, а какой-то - рев от смеха. Богословцева, откинувшись грузным телом на спинку не смеялась, а казалось, просто вопила: «У-у-у!!!». Мостовая вся дергалась от внутренних толчков, кивая головой налево и направо. Голышева – то ли смеялась, то ли хрипела от рвущихся из нее порывов хохота. Василий слегка переждал эту «бурю»…


«- Я пойду! – вдруг поднялась с места Маева.

- Вот молодец! Нашлась одна честная женщина… Недаром ее Поделам самым близким человеком считает… Ниловна, ты тоже иди – нечего ломаться. Как самая опытная проститутка подскажешь там, если что. Он там, в соседнем кабинете ждет…. И держите нас в курсе…

Выйдя вдвоем из кабинета, Маева спросила у Ниловны:

- Слушай, ну ты хоть расскажи, как это делается?..

- Ой, да ничего сложного!.. Ты искусственное дыхание «губы в губы» когда-нибудь делала?

- Это вот так?..

Маева резко выдохнула и глубоко вдохнула.

- Ну, да!.. Только дуешь в обратную сторону…»


Василий на секунду оторвался от блокнота и взглянул на «публику». Все лица, повернутые к нему, пылали различными оттенками красного цвета. Только в «будуаре» начальной школы многих лиц не было видно – они были прикрыты руками…


«Тем временем на совещании Сирина Борисовна перешла к «разбору полетов»:

- В этом квартале как никогда отличились работницы будуара «Первая встреча»…. Тетки мои, ну вы же начальное звено всего борделя. Я ж вам говорила, что ваш «Журнал учета посещений» на особом контроле…. А вы что там понапортачили?..

- Да где?.. Где?.. – раздались возгласы.

- У Борюна на бороде!..»


Краем глаза Василий заметил, как Максим Петрович скорее всего чисто инстинктивно схватился за свою бороду и тут же отпустил ее.


«- Лена! У тебя в графе «Пожелания и рекомендации» - то что мы между собой называем «домашним заданием» - что написано?.. У тебя написано: «Отработка приемов рукоделия»!.. Леночка!.. Если ты во время сеансов учишь рукоделием заниматься, то не надо хотя бы это записывать…

Вон бери пример с Ирки Басур. У нее в этой графе – «Медитация на фотографию». Красиво и со вкусом. А то что она на память своим клиентам дарит свое эротическое фото – это вообще наш передовой бордельно-методический опыт. Им и поделиться не стыдно.

Капитолина! Капитошечка ты моя…. А у тебя что за «художественное вязание»?.. Нет, когда кобеля с сучкой вяжут – это я понимаю. А ты там что вяжешь?.. Ты мне брось эти мазохистские штучки. Ты же знаешь, что они у нас проходят в графе «Дополнительные услуги» и должны оплачиваться отдельно.

Инна, а ты меня вообще сразила!.. Ты что – русский язык плохо в школе учила?.. Э-я-ку-ля-ций!.. Эякуляций – а не «эвакуаций», как ты постоянно записываешь… Мне в управлении уже пригрозили, что проверку пришлют: «Что это вы клиента по два-три раза за сеанс эвакуируете?..»

Зарина!.. У тебя в графе «количество оргазмов» что за цифра стоит – 24-ре?.. Нет, ну вы меня что – за девочку-лохушку держите?.. Я, конечно, понимаю, что ты женщина страстная, но не настолько же!.. А то тобой уже заинтересовались в наших высших бордельных сферах – «что это у вас за нимфоманка такая?..» А ты даже себе не представляешь, какие там Чикатилы сидят!.. Я как-то по молодости еще попала к ним, к Перцову в приемную… – еле живая вышла…

- Сирина Борисовна, расскажите!.. – взмолилась Голышева.

- Да, вам расскажи!.. Языки как помело… Прошлый раз рассказала вам, как невинность потеряла – целый год обо мне легенды ходили…»


Василий не столько даже увидел, сколько почувствовал, как напряглась Сирина. Он мог видеть ее только краем глаза. И этим самым «краешком» заметил, как замерли ее худые руки и еще глубже – едва различимо, застыл весь силуэт напряженного лица…


«Ну, а ты, Лизавета, как ты могла – а?.. Подруга моя незабвенная!.. Ты ж можно сказать – аксакалка лежачего труда!.. У тебя в графе «Основные занятия» записано: «Резьба по дереву»… Как язык вообще у тебя повернулся? То, что ты называешь деревом, для клиента – самая важная часть тела!.. И что ты там, кстати, режешь?.. Ты опять за старое – да?.. Ты мне что обещала, когда я брала тебя из нацборделя – никаких обрезаний!.. Ну ты что хочешь – чтобы нас лицензии лишили за непрофильную деятельность?.. Ох, Кончиты Ивановны, вы меня скоро все под монастырь подведете…

В это время дверь отворилась, и на пороге появилась возбужденная Меженец.

- Ну как?.. Все получилось?.. – разом посыпались вопросы.

Ниловна лишь отмахнулась рукой:

- Это все Маева-изобретательница!.. Говорит: «Я тут из дома для уборки спальни пылесос принесла – давай подключим к Поделаму в режиме «Отсос пыли»… Ну и подключили…. Так все хозяйство Поделама в мешок для пыли засосало…. Да еще и пылесос заклинило – открыть не можем… Я, конечно, не мужчина, но то что сейчас Поделам испытывает – и врагу б не пожелала!.. Вы нашего плотника не видели?..

Меженец снова скрылась за дверью, а в наступившей тишине из соседнего кабинета явственно послышался приглушенный вой, отдаленно напоминающий человеческий…»


Несколько минут после прочтения «поэмы» народ все не мог успокоиться. Кто «отстанывался», кто отсмеивался, кто-то, впрочем тоже красный от натуги, упрекал в «неимоверной пошлости», кто-то просто шептался «на ушко» соседа.

У Юленьки опять была оригинальная реакция. Она практически ни разу не рассмеялась во время чтения, но после него, повернувшись к Василию, сказала:

- Нет, это неплохо, особенно про самого себя…

- Да, котик-простикотик мой, хорошо ты меня представил, - улыбаясь, но все-таки с каким-то особенным оттенком во взгляде, сказала Сирина. – Теперь и меня можно представить к награде – «Заслуженный сутенер России»!..

«Юморэска» Василия сняла первоначальную скованность, и вскоре потоками потекли «воды сладких речей» в честь Сирины Борисовны.

Первой высказалась Кружелица. Во время поэмы Василия она только улыбалась и украдкой посматривала на сидящую рядом Сирину, как бы проверяя ее реакцию. А сейчас произнесла пламенную речь о том, как ей хорошо работается с Сириной Борисовной, что она может разобраться в любых самых сложных вопросах, и что сама она чувствует себя за Сириной Борисовной «как за каменной стеной». Так и сказала – «как за каменной стеной»…. Сирина отреагировала на это шуткой, демонстративно пощупав свой лоб и сказав: «да, камень…» И добавила, что, мол, со временем может совсем окаменеть от «непосильных нагрузок». Кружелица тут же принялась ее «утешать» и по-новой благодарить, а вскоре, еще раз поздравив Сирину и даже расцеловав ее, убежала, посетовав, что даже в праздничные дни не дают покоя с разными совещаниями.

Уход Кружелицы не испортил веселья, наоборот, оно стало еще более непринужденным. С тостом выступила уже слегка пьяная Голышева. Подергиваясь от переполняющих ее эмоций и расплескивая шампанское в переполненном бокале, она сказала, что нет больше в мире «такой женщины как Сирина Борисовна». Она хотела как-то пояснить свою мысль, но вдруг громко захохотала, тряхнув своей мясистой бородавкой, и следом заорала:

- Пьем стоя за на…ашу любимую Сир…ину Борисовну!.. Стоя!!..

Возник конфуз. Почти сразу встал сидящий рядом с Сириной «бомонд». Впрочем, сидеть осталась почему-то Богословцева. Смеясь и глядя почти в упор на «Голыша»… Дальше ширилось замешательство – кто-то вставал, кто-то сидел, кто, приподнявшись, как Ниловна с Юленькой и Петрович с другой стороны стола, так и остались в непонятных нерешительных позах….

Но ситуацию разрулила сама Сирина:

- Так, я все видела!.. Все видела, как кто дернулся. И кто не дернулся даже – все видела!.. Спасибо подруге!.. Садитесь!.. Садитесь, я сказала!.. – она повысила голос, заметив, что не все, кто встали, по первому «зову» опустились обратно.

- Вот как полезны бывают подруги!.. Ташка, - обратилась она сразу же к едва не захлебнувшейся своим шампанским Голышевой, - они же все знают, что я тебя крышую. А теперь и увидели, что не зря…. Все увидели, как ты отрабатываешь мое крышевание…

Но полупьяная Голышева, кажется, уже плохо понимала смысл слов Сирины, и только расплылась в восторженно-подобострастной улыбке. Все тоже постарались замять неловкий конфуз шутками и новыми тостами.

С одним из них выступила Парина Лизавета – «бедная Лиза». Она была лет на пять-семь моложе Сирины, и пришла по ее зову в школу №... .

- Я хочу выпить за свою единственную настоящую подругу! – сказала она, возбужденно блестя крупными глазами на выцветшем «изможденном» лице. – Никто из вас не знает ее так, как я. Мы уже дружим более двадцати лет, никогда – слышите, никогда! – она не бросала меня…

Максим Петрович перехватил на себе взгляд Василия и опустил глаза. Ему было неловко. Он рассказал Василию о всех их приключениях по выборам после его ухода, в том числе о страданиях брошенной всеми, и в первую очередь Сириной, «бедной Лизы»…. Ему и в голову не приходило обвинять в чем-то Глобину – она, по его словам, «всегда так себя вела», а о Лизавете он рассказал единственно из жалости и сочувствия к ней. И сейчас, выслушивая дифирамбы Париной, он недоумевал и «страдал», как всегда страдал, сталкиваясь с «неоправданной» фальшью.

- И всегда я ощущала от нее поддержку, как ее ощущают не просто от подруги, а словно бы от родного человека…. Да, Сирина Борисовна – это родной мне человек, и я с гордостью об этом говорю…. Давай, дорогая моя подруга!..

Парина качнула высоко поднятым бокалом с вином по направлению к Сирине, и та в ответ кивнула ей головой. Василий непроизвольно нахмурился. И это его «охмурение» не укрылось от внимательного взгляда Сирины. Когда прошло какое-то время, положенное на «заедание» тоста, она неожиданно обратилась к нему:

- А что-то, мой котик, не хочет ничего сказать в мой адрес…. Я ж ведь и обидеться могу. Сутенершей-то ты меня уже представил..

Василий непроизвольно вздрогнул. Как раз в эту самую минуту он обдумывал, что бы он сказал Сирине, если бы возможность такая ему представилась. Но он думал об этом чисто гипотетически, а та вдруг, как подслушав его мысли, неожиданно предоставила ему такую возможность…

Серьезность, с которой он поднялся с места, бросилась в глаза не только Петровичу, непроизвольно сжавшемуся от «нехороших ожиданий», но и всем, кто не был еще достаточно пьян.

- Сирина Борисовна, у нас, знаете, в массовой есть такая традиция: на день рождения говорить друг другу не дифирамбы, а то, что мы думаем друг о друге на самом деле. Поэтому, если вы хотите, чтобы я сказал свой тост – я могу его сказать, только он будет…. критический…. Он может…. Вряд ли он вам понравится…

- Ну, давай, мой хороший!.. Я знаю, кого ты любишь. Ты любишь Маеву, Галку свою…. Я не вхожу в число твоих любимых женщин, поэтому ты меня жалеть не будешь… Я же у тебя главная сутенерша и проститутка…. Ну давай, бей меня, терзай меня!.. Сделай мне больно!.. - выдохнула Сирина с грудными интонациями, шутливо выставив вперед грудь и вызвав волну смеха.

Василий в ответ только едва улыбнулся уголками губ, что, впрочем, из-под усов едва было заметно. Неожиданно, он почувствовал, как прояснились в голове уже слегка затуманенные хмелем мысли. Он стоял лицом к окнам кабинета, за которыми голо дрожали мокрые и еще пока безлистные ветки «обрезанных» школьных тополей, и их весенний – робкий и в то же время «оптимистический» - вид словно придал ему уверенности и «настроения»:

- Сирина Борисовна, знаете…. Конфуций говорил, что каждый человек на пути к мудрости проходит ее различные этапы, и пятьдесят лет – это очень важный этап. Он говорил, что в пятьдесят лет познал волю неба…. А вот вы… Вы – конечно, мудрая женщина, но когда я задумываюсь о том, что же вам не хватает до настоящей мудрости, я вижу, что вы сделали три ошибки…. Три очень большие ошибки, которые не позволяют, при всей вашей мудрости, все-таки назвать вас мудрым человеком…

В классе постепенно стала устанавливаться тишина. Большинство голов повернулись в сторону Василия, стоявшего ближе к противоположному от Сирины Борисовны концу стола…

- Ну, три ошибки – это не так много!.. Я думаю, что это даже хороший результат. И все могло бы быть и хуже, - заметила Сирина. Она говорила все еще с легкой улыбкой – серьезный настрой выдавал разве что только сузившийся прищур ее глубоко посаженных глаз.

– Ну, мой котик, продолжай…

- Ой, опять сейчас Ва…асилий разведет свою лаб…уду!.. – махнула в его сторону рукой Голышева. – Пойду, про…гуляюсь пока…

Она встала и, нетвердо держась на ногах, пошла к двери, у которой ей все-таки пришлось привалиться к стеночке, чтобы сильнее дернуть западавшую дверную ручку и выйти в образовавшийся проход.

Народ, снисходительно улыбаясь, проводил ее глазами, которые снова большей частью вернулись и остановились на Василии. Тот, снова посмотрев за окно, только открыл, было, рот, как был «перебит» Париной:

- А зачем.., зачем об этом говорить?.. И причем на празднике, на дне рождения?..

В ее глазах сквозь мутную пленочку хмеля Василий явственно увидел страх. Какой-то животный страх, даже ужас, как будто он надумал прикоснуться и осквернить что-то «священное»…

- Но она сама не против – так?..

Василий вопросительно взглянул в сторону Сирины.

- Ну давай, котик мой, не томи душу… Я уже вся в предвкушении…

Она действительно внешне - вся выражала возбуждение и нетерпение. Но прежде чем начать Василий еще раз взглянул на «бедную Лизу». Та уже опустила не только глаза, но и даже голову, смиряясь с «неизбежным» и всем своим видом выражая какую-то обреченность.

- Итак, первая ошибка, Сирина Борисовна. Вы так и не дали нашей новой директрисе стать настоящим директором…

В классе сразу повисла гробовая тишина. Такое ощущение, что наступило и почти повсеместное «протрезвление».

- …. Она сейчас только что с довольным видом рассказывала о том, как она хорошо себя чувствует с вами, что, мол, она как за каменной стеной, не понимая, что на самом деле – она так и не стала директором. Что реальный директор у нас вы, а не она…. Что у нас вообще сложилась парадоксальная ситуация, когда все главные вопросы решаете вы, Сир…. Сирина Борисовна, и все знают, что все главные вопросы без вас не решаются. И что, идя к директору, часто понимаешь, что она потом пойдет с этим к вам…. Так может, вообще к ней не надо ходить?..

Василий слегка перевел дух. Народ вокруг молчал словно завороженный.

- Но, Сирина Борисовна, в чем же здесь немудрость ваша?.. А в том, что это не могло по вам не ударить. Вы взвалили на себя неподъемный груз, фактически за двоих человек – за себя, завуча, и за директора – и этот груз не может не давить на вас и не разрушать своей неимоверной тяжестью…

Василий после этих слов так тяжело вздохнул, словно сам испытывал эту «неимоверную» тяжесть.

- Вторая ваша немудрость…

- Котик мой, ну а кто если не я?.. – как-то грустно перебила его Сирина, решив сразу ответить на его первое «обвинение». – Ты же видишь сам…. Она во многих вопросах не соображает. Нет, она хорошая женщина, я ее уважаю, но…. Она всю жизнь просидела в своем крайоновском отделе – она просто не знает в принципе, как многое делается и решается…. Да, что далеко ходить – взять недавнюю проверку. Она прибежала ко мне с глазами –во!: «Сириночка, спасай нас!..» А там же такие монстры Перцовские…. Они же ее в два счета разгрызут и не подавятся…. И я таскалась со своими больными ногами по всем лестницам за этим гребаным пожарником, потом с этой роспотребнадзорщицей…

На лице Сирины выразилось страдание, похоже, она действительно вновь переживала события трехмесячной давности…

- Василий Иванович! – вдруг яростно взъярилась Богословцева. - Ты просто представить себе не можешь, сколько она тянет на себе!.. Понимаешь!?.. У тебя еще язык поворачивается упрекать ее в чем-то!..

Голос ее дрожал и звенел от гнева. Василий снова вздохнул:

- Я не упрекаю. Я говорю об ошибках…. Даже не об ошибках, а о немудростях…

Он уже колебался с продолжением, но Сирина Борисовна сама поддержала его:

- Ну, хороший мой, в чем еще ты видишь мои немудрости?..

- Вторая – это то, что вы не любите тех, кто вас не любит…. Вы как бы осыпаете милостями своими и любезностями – крышей, как вы сами говорите – тех, кто кружится с вами рядом…. И оно бы все ничего. Но дело все в том, что те, кто не стремится попасть в число ваших приближенных, те вызывают у вас самое настоящее раздражение…. Они ведь действительно раздражают вас своею….не знаю, самостоятельностью, что ли?.. Вы не стремитесь их понять и…. – да, полюбить. Не побоюсь этого слова!.. Как в Евангелии сказано: «любите врагов ваших» - и в этом заключается величайшая мудрость. А вот вам как раз этой самой мудрости и не хватает….

Василий перевел дух и снова продолжил:

- Ведь именно враги открывают нам двери в рай, не друзья – нет!.. Что друзья?.. Их любить легко – их любит каждый дурак…. А вот полюбить врага – да, это трудно! Да это почти невозможно, но именно в этом настоящая мудрость и есть!.. Мудрость, отворяющая двери рая…. И вам, Сирина Борисовна, как раз вот этой самой мудрости и не хватает…

Василий сказал последние слова и вдруг почувствовал, как начинает повторяться. Фраза о мудрости, которой «не хватает», как навязчивая муха закружилась где-то среди извилин его мозга, стараясь проникнуть на язык. Василий озабоченно, словно за поддержкой посмотрел на Петровича. Тот сидел, обхватив опущенную вниз голову руками, не замечая этого взгляда.

- Ну а третье, мой котик?..

Сирина, уже говорила без мягкости и шуточности и даже без «боли», но с какой-то «нарастающей серьезностью». Василий как будто все ближе приближался к чему-то действительно «запретному».

- Третье заключается в том – я уже говорил об этом с вами – что вы используете страх в отношениями с людьми, с подчиненными…. Вас многие боятся, и еще более боятся показать свой страх…. Вам кажется, что это хорошо. Типа: боятся, значит – уважают…. Но в этом как раз и есть очень и очень большая немудрость…. Страх никогда не был и не будет основой правильных человеческих отношений. Он деформирует и уродует как душу того, кто его испытывает, так и душу, того, кто его вызывает…

Третье «обвинение» Василия, кажется, больше всего зацепило Сирину.

- И что - ты хочешь сказать, что таких людей много?..

- Да, я думаю, что их много, Сирина Борисовна…

- И то, что они и здесь сейчас есть?..

- Да, и здесь есть… - хоть и с большим трудом, но все же подтвердил Василий.

- И то, что они мне здесь говорят, что я такая хорошая – это все… лабуда, как говорит подруга моя крышеватая?..

- Не все, кто-то, может, и говорит искренне, но не все, ох, далеко не все, Сирина Борисовна…. И их можно понять, потому что…

Василий интуитивно хотел, было, направить разговор с несколько иное русло, уйдя от такой его методично нагнетаемой Сириной «жесткости», но та не дала:

- Ну, назови!.. Хотя бы одного человека – ради примера!.. Чтобы я видела, что твои слова не пустые слова….

Снова в классе повисла тишина, и на этот раз она была не просто напряженная, а гнетущая. Василий не говорил, а словно с мучением прорывался сквозь пелену этого напряжения. В какой-то момент он хотел остановиться и перевести все в шутку, но почти с ужасом почувствовал, что не может. Как будто он катился по кем-то – им ли, Сириной ли? – но уже прочно установленным рельсам, и свернуть с «пути» не мог, хотя бы в конце и ожидала его катастрофа…

- Да вот, хотя бы Елизавета Михайловна….

При упоминании ее имени «бедная Лиза» вздрогнула и, казалось, совсем вжалась в стол своими напряженными, словно вбитыми в крышку ближайшей к ней парты локтями.

- Она вот сейчас говорила о том, какая вы верная подруга, что вы ее никогда не бросали и не бросите…. Но я не думаю, что она так думает на самом деле…

Василий знал, что если он сейчас остановится, то немедленно последует требование доказательства своих слов, поэтому не стал ждать «подхлеста» и, преодолевая ужасающую его самого внутреннюю скованность, продолжил:

- На недавних выборах, - я там тоже был… - поспешил добавить он, рассчитывая этой детской уловкой хоть как-то «прикрыться». - Вы, Сирина Борисовна, разве не оставили ее в труднейшем положении? Когда она, бедняжка, уже была в ступоре, не зная, как разделаться со всеми этими цифрами и наблюдателями…

Как ни «укрывался» Василий, он понимал, что своими словами подставляет Петровича, выдавая «источник информации», так как его самого уже не было на избирательном участке, когда все это происходило. Понимал, но все же вынужден был сказать, хотя и чувствовал мучительную неловкость…

- И сейчас у меня нет уверенности в том, что, говоря свои высокие слова о вас, Сирина Борисовна, Елизавета Михайловна на самом деле так….

Он даже не успел договорить, так как «бедная Лиза» почти подскочила за столом, и ни говоря ни слова, закрыв лицо обеими ладонями, бросилась из кабинета вон…. Но надо же, как на беду - именно в этом момент в дверь вошла вернувшаяся из «прогулки» Голышева – и две женщины столкнулись почти в самих дверях. От удара «Голыш» не смогла устоять на ногах и как-то удивительно легко рухнула в угол двери, загремев стоящими там ведрами и инструментами для уборки…

Возникла кутерьма – народ бросился «на помощь»…. Голышева, еще сидя на полу, стала истерично хохотать. Оторопевшая Парина замерла, прижав руки к груди, как бы не понимая, что такое вокруг происходит…

В общем, конец праздника был явно…. для кого испорчен, а для кого наоборот – послужил поводом для дополнительного зубоскальства. Как для большинства массовцев, которые через некоторое время собрались в массовку на свои собственные «посиделки».


Особенно радовалась «веселой концовке» Котик. Она вся так и лучилась весельем:

- Нет, вы видели, как Голыш - ну, прям, как мячик полетела!.. Порх!..

Она изобразила руками воздушное движение и залилась смехом.

- Да, на мусорные ведра… Голыш протаранил ведра!.. Ох-ха-ха!.. – поддержала ее Полина. – Кстати, куда это она ходила?.. Видели, как она по стеночке потом цеплялась? Не иначе, как вмазалась чем-то…

Василий же продолжал испытывать мучительное чувство неловкости. Когда все расселись за кидьдимским столом и стали пить чай с вынесенным из кабинета Голышевой большим куском именинного торта, он все-таки обратился к Петровичу:

- Макс, прости…. Понимаю, не должен был я тебя сдавать…. Ну, так получилось…. Сирена же – она не отстанет…. Как запоет – так и поплетешься на ее сладкоголосое пение, пока не шмякнешься в лепешку…

Максим Петрович внезапно вспомнил поведение Испанца на выборах (его не было ни на празднике, ни сейчас в масовке) и только грустно улыбнулся в ответ:

- Да ничего, Вася. Я и так сидел, как на иголках. Боялся, что ты еще что-нибудь выдашь…

- Да он и так выдал…. Выдал – так выдал, - резким голосом вдруг заговорила Евгения. – Василий Иванович, скажи – это вообще нормально, что ты говорил об учителях в своей поэме?..

- А что такое? – как бы недоуменно поморщился Василий.

- То, что вы всех опять смешали с грязью…. Причем, с самой последней и пошлейшей грязью, которую только можно вообразить?.. Я сидела, как оплеванная…. И диву давалась – он всех грязью поливает, а они смеются…

Женька незаметно для себя перешла с «ты» на «вы». У нее действительно была такая манера. Она и когда начинала сильно ругать своих учеников, тоже переходила на «вы».

- По-моему я и себя в стороне не оставил… - осторожно стал защищаться Василий.

- Но это дела не меняет – может, еще хуже!.. Вы вообще облили грязью все учительство, всех педагогов, можно сказать, всей страны…. Вы их показали глупыми пошлыми тварями, наслаждающимися всякой мерзостью!.. Я представляю, если бы нас в этот момент показали по телевизору или по радио передали вашу поэму…. Позор! Стыд и позор!.. Причем и всем нам, что мы это слушали…. И смеялись, и хлопали потом…

Неподдельная резкость Евгении произвела на всех неприятное впечатление. Все словно только сейчас вспомнили, что она действительно была единственная, кто ни разу не улыбнулся за всю «поэму»… И даже стали припоминать, а как она себя вела при первой поэме – и не могли вспомнить…

- Над нами, учителями, и так все издеваются – считают, как вы сами говорили нас за рабов, за никого…. - продолжила «обличения» Евгения. - И что вы сделали?.. Вы показали – да!.. Мы и есть эти жалкие, мерзкие, пошлейшие – грязные ра…. Да, грязные рабы, которые как свиньи валяются в грязи – их поливают еще грязью и мерзостью, а они визжат и хрюкают от удовольствия…

Василий стал искривляться телом, как будто испытывал сильный внутренний дискомфорт. Он почувствовал, что ему опять нужны силы, чтобы «ответить», но взять их словно было неоткуда – резервы уже исчерпаны. Да и не собирался он «биться среди своих»…

- Женька, подожди…. Ты согласна, что разврат – это, пожалуй, главное зло, в которое погружена сейчас наша молодежь, наши дети?..

- Да – погружены!.. Но вы и нас туда погрузили!.. Нас, учителей!.. Причем, с головой – в этот зловонный вонючий…. нужник…

- Подожди…

Василий вздохнул и, кажется, собрался, наконец, с силами:

- Знаешь, есть такой принцип – когда человек смеется над каким-то злом, он уже не полностью принадлежит ему?.. Это действительно так. Когда мы смеемся над чем-то, мы уже выше этого…. Оно уже нами не обладает всецело и безраздельно…. И это есть в природе юмора как такового. Наши дети залиты морем самой грязной грязи, самых гнусных форм разврата…. Это, к сожалению, реальность. Жуткая, но реальность…. И тогда мы…. Что мы делаем?..

Василий как бы чуть заколебался: говорить – не говорить. И все-таки решился:

- Христос на кресте – что сделал?.. Он взял на себя грехи людей, принял и распял вместе с Собой…. Вы поняли, к чему я?.. Мы тоже берем на себя грехи – самые грязные, самые развратные грехи наших детей и…. И смеемся над ними…. Топчем, распинаем их смехом, разрываем, уничтожаем этим смехом…. Потому что мы поднялись с помощью нашего смеха над этим злом, над этим развратом, в который погружены наши дети…

- Но вы не над детским развратом смеялись, а над нашим… Якобы, нашим…. Это же мы, а не дети – проститутки сплошные, занимающиеся…. Не хочу даже повторять…

- Да, мы приняли в себя это…. А ты думаешь, к нам это совсем не относится?.. – вдруг прищурился Василий и выдержал многозначительную паузу. – Вон, возьмем Юленьку. Она с кем там блудила и трахалась?.. И ведь до сих пор считает, что ничего плохого не делала….

Василий перевел свой взгляд на Юленьку, ожидая от нее ответа. Та посмотрела на Василия сверху вниз и спокойно ответила, но как бы не ему, а словно кому-то другому, говоря о Василии в третьем лице:

- Да, Поделам как-то странно... Я думала, что он и Сирене нашей что-нибудь о сексе или там, о девственности скажет…. А то как-то все пресненько….

Юленька сказала это томным голосом и немного выгнулась спинкой. Она в последнее время все чаще сама начинала поддевать Василия.

- О девственности я тебе уже все сказал, - поморщился Василий.

- Все – да, может и не все!..

- И впрямь не все!.. - откровенно и зло прищурившись, добавил Василий. Юленька почему-то страшно раздражала его именно сейчас. – Забыл сказать, что была б моя воля, то я всех так называемых девушек проверял на девственность при поступлении на работу в школу. И всем недевственницам выдавал желтый билет. До свидания – в школе вам работать запрещено. Ибо вы только развращать детей будете…

- Ой, Поделам, это еще кто их развращает?.. Слышала я – наслышана о твоем уроке, что ты там Гуле Цыплаковой впаривал о девственности. Она меня потом и спрашивает: «А он что – и в самом деле ни разу не трахался?.. Он с Марса что ли прибыл?» А я ей: «Нет откуда-то, видимо, подальше. С безымянной планеты девственников…»

Все вокруг как-то «невесело» засмеялись, и только Василий боролся с бессильным чувством «яростного раздражения», захлестнувшего его. Его почему-то страшно задел отзыв Гули о его уроке и то, что «она нашла с кем» им «поделиться»…

- А что касается меня, то знай, Поделам, чтоб ты там ни говорил и ни думал про меня, то через десять лет я уже буду давно замужем, и у меня будут двое очаровательных деточек…

- А спорим - не будет!

- А спорим – будет!..

- Спорим! – со злым огоньком в глазах «подхлестнулся» Василий и схватил руку Юленьки. – Кто?.. Женька, разбивай!..

Он сунулся с рукой Юленьки к Евгении…

- Какие уж двое детей!.. Нет, один у тебя через десять лет, может, и будет – залететь где-нибудь ты сможешь…. А вот два - уж дудки!..

- Василий Иванович, что за манера оскорблять девушек? Вы постоянно это делаете… - попробовала отчитать Василия Евгения, но тот ее не стал слушать.

- Подожди, надо ж пари!.. Если кто из нас проиграет…

- Поделам, давай так: если ты проиграешь, то ты мне покупаешь норковую шубу…

И Юленька не смогла удержаться от блаженной улыбки при упоминании о шубе…

- Такую, как у Сирены…. Нет, еще лучше – мне у нее рукава не нравятся…. И воротник должен быть больше – с отворотом…

- А если я выиграю?.. – перебил Василий, все еще держа ее руку.

- А если ты выиграешь, то я…, так и быть - отдам своих детей в пединститут – пускай идут в учи…

Но ее слова потонули во всеобщем хохоте. Который начался как бы исподволь – у Женьки и Полины, но постепенно в него вовлеклись все массовцы. Больше всех смеялся Петрович. Он даже хватался за живот, как бы сдерживая идущие оттуда бурные порывы хохота:

- Ай, да Юленька!.. Ай, да молодец!.. Значит, если она проиграет…. Ха-ха-ха!.. Если детей у нее не будет, то она отдает их в пединститут!..

Тут даже Василий не смог удержаться от улыбки. Женька наконец разбила их руки, театрально взмахнув пустой тарелкой.

Все еще несколько минут не могли успокоиться, обсуждая «ловкий ход» Юленьки.

- Друзья мои, а давайте выпьем!.. – неожиданно предложил Петрович. – Что-то меня разбирает сказать вам что-то теплое…. У меня тут и наливочка припасена…

Он действительно почувствовал какую-то необыкновенную нежность ко всей этой веселящейся, ссорящейся и мирящейся, но такой милой молодежи. Как будто все они были родными для него, его второй семьей, а может даже и первой, тем «семейным кругом», ради которого ему хочется жить, и который дает ему все то, что ему уже никогда не получить в своей собственной семье.

Когда наливка была разлита за неимением другой тары по чайным чашкам, Максим Петрович, разворошив себе от волнения брови и волосы, взял слово для «последнего тоста», как он выразился:

- Друзья мои, спасибо вам!.. Я действительно говорю вам: спа-си-бо! – потому что вы на самом деле так много мне дали…. И даете мне гораздо больше, чем от меня получаете…. Сегодня мы все слышали, что говорилось у Сирины (в отличие от остальных массовцев Петрович никогда не называл Сирину «Сиреной»)… Я не согласен, Вася, с тобой, что там все было фальшиво….

Василий хотел было вставить, что он этого не говорил, но Петрович остановил его мягким движением руки…

- Нет, и там было все достаточно тепло. И к Сирине Борисовне в большинстве своем, что бы при этом ни говорили, люди относятся тепло…. Но – и тут я с тобой, Вася, согласен, все-таки искренности – настоящей полной дружеской искренности там не хватает…. Зато ее хватает с лихвой у нас…. Пусть же она у нас всегда будет, и тогда мы станем настоящей семьей!.. Настоящей школьной семьей, какой по идее должна быть каждая школа!..

- О-о-о!.. – уже подхватила Полина и потянулась своей чашкой чокаться, но Петрович, оказывается, еще не все сказал…

- Да, друзья мои, - и мы с вами станем настоящими учителями, учителями нового типа, которым по силам будет спасение России…. Спасение ее детей, ее молодежи от двух главных бед, которые их поработили – безудержного разврата, и я бы еще добавил, - безудержной же жажды наживы….

- Петрович зажужжал… - съязвила, было, Котик, но Максим Петрович еще не договорил:

- Да, я вижу, что наша искренность, наше желание помочь друг другу и помочь самим детям, не боясь при этом быть самими собой, не боясь, когда нам указывают на недостатки – это есть что-то очень важное в нашей педагогике служения, в нашей школе. Да – в нашей Главной Школе России!..

- О-о-о!.. – снова затянула, было, Полина, но снова вынуждена была остановиться, на этот раз уже со всеобщим смехом… Петрович не договорил и на этот раз.

- Друзья, последнее….Сейчас же идет масляная неделя, а потом начнется великий пост. Это всегда было и будет временем испытаний, временем духовной закалки и проверки…. Давайте же, когда нам будет очень трудно – а нам, вполне возможно еще будет не раз очень трудно! – помнить о нашем дружеском круге, где всегда можно почерпнуть силы, помнить о нашей искренности, о желании помочь «не щадя живота свого» друг другу, как сказано в Евангелии – «души положить за други своя…» В общем, - за дружбу, за ГШР!..

- О-о-о!!.. – на этот раз всеобщее и беспрепятственное рванулось из кильдима массовой…. Народ с чувством поднял свои чашки и разноголосым стуком соединил их в воздухе…

- Да, Макс, давно я не видел в тебе такого воодушевления, - проговорил, не скрывая своего восхищения, Василий. – И ведь, знаешь, что я подумал…

В это время от входа в массовку послышались чьи-то неровные, «рваные» по ритму и силе, шаги и непонятные звуки, как будто кто-то шуршал чем-то по стене. Все непроизвольно повернули в ту сторону головы…

- Ты дверь что ли не закрыла? – спросил Василий у Котика.

- А может это наш массовский барабашка? – предположила Полина и вызвав негромкие и неуверенные смешки…

- Я взгляну, - приподнялся, было, Василий – он сидел ближе всех к двери, но в это время в узком кидьдимском проходе появился «источник шума».

Точнее, появилась. Это была Голышева. Она была настолько пьяна, что передвигаться могла только, что называется, «по стеночке». Вообще было удивительно, как она в таком состоянии смогла подняться на второй этаж?..

- Сме…етесь!?..

Она пару раз качнувшись из стороны в сторону, все-таки дошла до стола. Василий быстро встал, освобождая ей стул, на который она плюхнулась так, что завалилась на рядом сидящего Петровича…

- Петр…ович, наливай!..

Голышева, махнув рукой, указала на стоящую на столе не до конца допитую бутылку. Ошарашенный, как и все присутствующие, Максим Петрович вылил остатки наливки в чью-то рядом стоящую с Голышевой кружку. Та судорожными крупными глотками стала жадно осушать ее...

Выглядела она действительно безобразно. Ее праздничное синее шелковое платье уже в нескольких местах было заляпано, видимо, вином. Волосы растрепались по потному, покрытому красными пятнами лицу, губы уже почти не смыкались в ровную щель, а бородавка на верхней губе была так налита кровью, что выглядела присосавшейся багровой пиявкой…

- Я знаю…. Это вы с ме…ня смее…тесь…. Вы всегда с меня с…меетесь…

Голышева поставила кружку и дернулась головой в сторону Петровича, который в этот момент едва смог оторвать взгляд от этой ужасной бородавки…

- И с ро…динки моей тоже сме…етесь…. А я не могу… ее у…удалить… У меня бабка у…умерла, когда у..удалила…

Василий стоял сзади Голышевой, и с каким-то мучительным чувством наблюдал, как во время ее дерганий головой и попыток сказать что-то напрягаются жилы на ее открытой шее с обшелушенной дряблой кожей. И голос ее при этом звучал с надтреснутым слюнявым дребежжанием…

- Петрович, налив…ай!..

Тот, боясь посмотреть ей в лицо, осторожно развел руки по сторонам, как бы показывая, что бутылка пустая и наливать больше нечего.

- А!.. Не…чего…. Ну и де…лать нечего….

Она попыталась встать, но смогла это сделать только со второй попытки и с помощью Петровича, опираясь на его руку. Сделав шаг от стола, она увидела стоящего сзади Василия.

- А Василий…. Это все лаб…уда, что ты там о под…сосе…. А вы все…. не зна…ете…

Она, шатаясь и подрагивая, медленно стала вновь разворачиваться к столу…

- Не знаете…, как мне пло…хо… Что у мен…я муж из..изв….раще..нец… Я ему про…тивна спе…реди…. И и…и он тра…хает м…меня сза…ди.. А у меня уже!.. - голос ее вдруг зримо стал наливаться слезным напряжением и силой…, - задница болит… с кровью!..

И она, жутко взвыв, вновь упала на стул, потом грудью на стол, свалив на нем ближние чашки, и зашлась в страшных рыданиях…. Тело ее сотрясалось в конвульсиях, а плач больше походил одновременно на волчий вой и птичий клекот, которые вместе рвались из-под упавшей на стол головы и наброшенных на нее сверху, искривленных конвульсиями ладоней…

Не только у Петровича, но, видимо, у всех присутствующих от ужаса побежали мурашки по спине. От этого ужаса никто не смел даже пошевелиться – не то, что попытаться помочь человеку…

Это продолжалось не больше минуты, но всем показалось, что прошла целая вечность, и что это уже никогда не кончится…

- А вот где наша беглянка?.. А мы ее ищем по всему этажу…

В кильдиме появились Богословцева и Мостовая.

- Да что ж ты так рыдаешь?!.. Опять тебя обидели…

Они выглядели озабоченно, но отнюдь не потрясенно-обескуражено, как все остальные. Осторожно приподняв трясущуюся Голышеву, они дали ей попить, а потом и осторожно увели, обтирая ей лицо носовым платком и поглаживая, как расплакавшегося ребенка.

После их ухода в кильдиме пару минут еще царила тишина - народ только постепенно стал отходить от сразившего всех шока. Никто уже не смеялся и не улыбался, и даже не заговаривали о том, что произошло, а просто как заведенные роботы обменивались малозначительными репликами. И тут только обратили внимание на Василия.

Он так и стоял за стулом, где рыдала Голышева. Стоял, приоткрыв рот, как будто ему не хватало воздуха, и в глазах его стояли слезы. Они именно «стояли» - не текли, не выступили, а «стояли», как бы застыв на полпути. При этом лицо его было искажено, какой-то странной гримасой, которую даже трудно было адекватно описать. Тут и боль, и ужас, и презрение, и сострадание, и даже отчаяние…

- Петрович, наливай!.. – глухим голосом повторил он слова «Голыша», и никто не понял, зачем он это сказал.


Они ушли из школы втроем – Максим Петрович, Полина и Василий. Петрович не мог оставить Василия в том состоянии, в котором он находился. Тот ничего не говорил, а только время от времени закрывал глаза, и тогда слезы, стоявшие в этих глазах, проступали на ресницы и время от времени срывались редкими каплями на его усы.

В квартире Полины, куда они поднялись, Василий опять попросил «что-нибудь» выпить. У той нашлась бутылка водки. После второго стакана язык Василия неожиданно развязался, но речь его была отрывистой и бессвязной:

- Какая грязь…. Люди – это свиньи…. Макс, ты где?... Наливай…. Не бросай меня… Свиньи… Скоты и свиньи… Голыш, ты – молодец…. Грязь…. Какая грязь!.. И мы все там…. Правильно, Женька…. Уже задница болит!..

И Василий вдруг засмеялся…. Он засмеялся, и одновременно слезы прорвались, наконец, из его глаз. Они текли ручьями по щекам, повисая мелким бисером на кромке усов, и Василий продолжал при этом смеяться, но так жалобно и тоскливо, с таким отчаянным надрывом, что Полина поспешила налить ему очередной стакан водки. После которого, он уже не смог встать без посторонней помощи.

Когда его уложили на диване, он некоторое время порывался встать с него, иногда разряжался смехом, потом что-то невнятно забормотал, наконец, затих. За окном уже повис поздний вечер, к тому же стал накрапывать дождь, и было решено оставить Василия у Полины переночевать. Петрович при этом взялся позвонить домой, чтобы не волновалась его мать. Но, уходя, он почему-то почувствовал в душе какое-то «виноватое» чувство, как будто сделал что-то, чего не должен был делать, или наоборот, не сделал того, что должен был…


ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ

Поделиться:

Задать вопрос
@mail.ru