В вашем браузере отключен JavaScript. Из-за этого многие элементы сайта не будут работать. Как включить JavaScript?

Издательство Учитель – лучшее учреждение дополнительного профессионального образования 2019 г.

Второе полугодие

Глава 6

Приход календарной весны точно совпал с приходом весны реальной. Хотя и не надолго.

Весь февраль держались морозы, и временами дул промозглый «костенящий» ветер, сменяемый недолгими оттепелями. Под влиянием таких «погодных условий» снег на окраинах улиц, за бордюрами проезжих дорог, под деревьями и с краю газонов «ужался» в посеревшие бесформенные груды, испещренные человечьими и собачьими следами, лунками желто-коричневых проталин и «островами» нанесенной сверху грязи. Он настолько «обледенился» и пропитался морозными жилами, что не спешил таять даже при плюсовой температуре и больше напоминал не снег, а торосы речного ледосплава.

Но 1 марта вдруг «жахнула» такая неожиданная теплынь, что все эти груды, не выдержав теплового шока, сразу «поплыли» грязными ручьями и стали оседать, как кусочки масла на нагревающейся сковородке. Вода не успевала сбегать по забитым льдом и мусором ливневкам и канализациям, и многие улицы, особенно в частном секторе, там где и находилась школа №..., стали походить на «моря разливанные».

В первое воскресенье марта состоялись выборы в С...кую городскую думу, выборы, в которых Максим Петрович по многолетней традиции принял участие в качестве члена избирательной комиссии. Это пошло издавна – то ли еще с советских времен, то ли с началом демократии – Петрович и сам уже не помнил. Его уже автоматически включали в списки избирательной комиссии, а последние лет пять он там фигурировал вместе с Испанцем, который тоже «пристрастился» к «избирательному процессу». Они вместе чаще всего становились «выездными» членами избирательной комиссии и со специальным ящичком – переносной урной - ездили или ходили по вызову на дома и квартиры больных или немощных от старости избирателей. Здесь они получали массу разнообразных впечатлений – от созерцания картин ужасающей нищеты и заброшенности до нападения оставшихся по недосмотру непривязанными, а порой и специально науськанных собак.

Правда, не всегда обходилось и без «производственных» скандалов. Дело в том, что Испанец далеко не всегда мог удержаться от «агитации» за или чаще против того или иного кандидата. А уж если в выборах участвовали местные или федеральные коммунисты – то удержать его от этого «противоправного» для члена избирательной комиссии действия было просто невозможно, несмотря на присутствие наблюдателей от всевозможных партий и кандидатов. «Заклеймить» коммунистов он считал своим священным долгом, и даже когда одна возмущенная бабушка позвонила на участок, и скандал этот едва удалось замять, - это отнюдь не впечатлило его. Во всяком случае, внешне.

В этот раз коммунисты тоже принимали участие в выборах, и Петрович предполагал «сложности», связанные с Испанцем в этом плане. Но на этот раз было другое, что сильно печалило его, когда он шел утром на избирательный участок, расположенный на первом этаже в вестибюле школы №... .

Он сильно поссорился со своей женой – той самой Миленой Санной, которую воспел, точнее, упомянул наряду с другими в своей Рождественской поэме…

Только-только начинало светать: на востоке, в еще почти сплошном черном небе с дрожащими озябшими звездочками появилась светлая полоса, постепенно желтеющая с самого низа. Ночью слегка подморозило. Большинство улиц превратилось в «хрустальные» реки со «слюдяными» берегами, грязнота которых была скрашена предутренней дымчатой темнотой. Но в воздухе вместе с хрустящим морозным дыханием уже чувствовался особый весенний дух несколько парадоксальной «прелой свежести». Дух, который бодрил и словно подавал какую-то неясную надежду, но Петровичу было грустно…


Как, когда его «милая Милена», трепещущая и волнующаяся от любого неосторожного взгляда, брошенного в ее сторону, превратилась… Превратилась в «меркантильную и прижимистую, ханжевито-религиозную бабу», с которой все труднее, все «душнее» жилось под одной крышей уже более, чем четверть века?.. Максим Петрович шел, время от времени поскальзываясь на ледяных кромках луж, вспоминал и думал…

Через год после их свадьбы Милена Александровна, учительница начальной школы, ушла в декрет. Но случился выкидыш, который она пережила очень тяжело, долго болела и потом в школу больше не вернулась. Она неплохо шила и занялась этим «ремеслом» - сначала для того, чтобы «развеяться» и поддержать скудный семейный бюджет, а потом все сильнее втягиваясь и «заражаясь» своим личным «бизнесом». Заказов стало поступать все больше и больше, и вот уже понадобилось «расширение», давшее, может быть, первую трещину в их отношениях.

Они жили в небольшом домике в районе частной застройки в городе С..., домике, который достался Петровичу по наследству от его родителей. Там было всего четыре комнатки, одна из которых была облюбована Петровичем в качестве его «кабинета». Эта комнатка выходила на солнечную сторону в небольшой садик, где под окнами росла его любимая береза, которую он сам посадил еще перед уходом в армию. Она уже выросла в мощное прекрасное дерево, неизменно радующее Петровича нежной белизной ствола с обугленными черными подпалинами и ярким буйством листвы – светло-салатной по весне, темно-изумрудной летом, и злато-огненной по осени. У этой березы было даже собственное имя – «Мечта», и Петрович так и воспринимал ее как воплощение своих туманных несбывшихся мечтаний – о семейном счастье, о теплом домашнем очаге, о сыне…

Так вот. Началось «расширение». Его «Милена Санна» задумала развить свой «бизнес» и привлечь в него наемных швей, но для этого нужно было подходящее светлое помещение, и, конечно же, неизбежно вопрос уперся в кабинет «Максика», как стала называть его вскоре после свадьбы его «суженая». Надо сказать, что «Максик» упирался как мог. Он убеждал Милену не закручиваться с «частным предприятием», что проживут они и так, что им по большему счету «не так много и надо…» Но безуспешно – и дня не проходило без скандала по поводу «кабинета».

«Скандалила» Милена Александровна своеобразно. Она никогда не ругалась и не кричала. Она просто начинала постоянно говорить о том, что «все плохо», что у нее болят глаза, руки, кончики пальцев, истыканные иголками «из-за темноты»…. Потом жалоба «никому» переходила на то, как трудно жить с человеком, который «не понимает и не идет навстречу», который не ценит усилий по «укреплению семьи и семейного бюджета». Заканчивалось все или обозленными «безутешными» слезами и упорным 2-3-недельным молчанием.

Петрович пробовал пойти на компромиссы. Он предложил ей перебраться в кабинет и работать там, пока он в школе; терпел, когда она жужжала своей швейной машинкой у него под ухом, но и этого оказалось мало. «Расширение» требовало места – нужно было поставить несколько швейных машинок, и при любом раскладе Петрович со своим столом и книжными шкафами оказывался «лишним»…


Максим Петрович остановился перед широкой лужей, перегородившей всю улицу и даже разлившуюся на узкой дорожке уличного тротуара. Желтая полоса на востоке стала еще шире и снизу стала «подпаливаться» оранжево-кирпичной охрою. Отсветы от нее ложились бледно-рыжими бликами на тонкий слюдяной ледок, покрывший лужу неровными тоненькими «плиточками». Ткнувшись сначала в одну, потом в другую сторону, Петрович решился-таки проскочить лужу по кромке серого ноздреватого снега у стены ближнего дома. Он уж проскочил, было, но буквально за шаг до «безопасного» асфальта все-таки соскользнул со снега ботинком в лужу и едва устоял на ногах.

- Да – ё!.. – полувыругался он, ощущая предательскую мокроту, проникшую сквозь шерстяной носок и неприятно сжавшую липким холодом пальцы правой ноги. И чуть-чуть побив носком по серому бордюру, вздохнув и взглянув на часы, пошагал дальше, прибавив ходу…


Милена Санна с годами действительно стала все менее и менее походить на тоненькую трепещущую «тростиночку», как ее воспринимал Максим Петрович с самого первого дня знакомства. Она оплыла, «заматерела», ее фигура приобрела ту характерную широту, которая свойственна «крестьянским корням», даже если они «пересажены» на городскую почву. И ее большие глаза, которые когда-то так нравились Петровичу своей глубиной и живым блеском темно-коричневых «шоколадных» зрачков, словно выцвели, «утопившись» в мясистые припухлости расплывшегося с годами лица.

После неудачи с ребенком, что-то «испортилось» в ней и по женской линии - она никак не могла забеременеть снова. Первое время она пыталась лечиться, они даже строили планы продажи их деревенского дома в селе Донском (наследства от ее родителей), чтобы оплатить дорогую поездку в Москву, консультации и лечение в хорошей клинике. Но потом, закружившись и «возгоревшись» бизнесом, она как-то «охладела» к вначале страстно желаемой повторной беременности. Зато идея «своей мастерской» завладела всем ее существом.

И Максим Петрович, в конце концов, все-таки сдался – «освободил» свой любимый кабинет, перебравшись в небольшую низенькую комнатку, в первоначальных планах задуманную как «детская». А в его кабинете Милена сделала все необходимые перестановки, отправив три книжных шкафа, как Петрович выразился, «в ссылку» - в чулан недалеко от их спальни. Вместо шкафов появились четыре электрических машинки, вмонтированные в небольшие столы, за которыми стали работать нанятые неутомимой хозяйкой швеи.

Петровичу тяжело было видеть превращение своего «домика» в «частное предприятие». Там некуда было спрятаться от постоянно слышимого и даже чувствуемого «зуда», производимого работой не очень качественных машинок, купленных, разумеется, «подешевле». Он уже не чувствовал себя там «как дома» и старался подольше задерживаться в школе или при первой возможности, на выходные и каникулы, уезжать на «дачу» - их домик в Донском.

Новый «семейный скандал» разгорелся как раз в связи с этим домом. Точнее, участком земли, на котором он был расположен. Это было живописное место на самой окраине села на берегу тихой речки, заросшей в этом месте растрепанными ветлами и гибкими плакучими ивами. Приезжая сюда, Максим Петрович «отдыхал и душой и телом» от всей городской суеты и напряжения. Здесь он сблизился с племянником Милены Александровны – «Лёшиком», двадцатипятилетним толстеньким балагуром, жившим в Донском, откуда происходила родом и сама Милена.

Петрович в хозяйских делах был почти полный профан, даже с...кий его дом был основательно подзапущен, что составляло немалую тему в «скандалофильном пилении» его Миленой. Зато Лёшик в этом плане был полной противоположностью – все горело и спорилось в его руках. Это он быстро «сообразил» небольшую баньку на берегу речки, в окружении плакучих ив, где им полюбилось париться с Петровичем. Лёшик недавно женился, но, живя с родителями, думал о постройке собственного дома. Идея пришла в голову одновременно им обоим - построить дом здесь же, на этом участке земли, благо, что земли было много – строй хоть целый поселок. И это было благо для всех – и Лёшику, которому не надо будет возиться с дорогостоящей покупкой, а потом оформлением земли, и за домом Милены и Петровича будет догляд, да и вообще – как хорошо всем вместе жить, с детьми. У Лёшика жена уже была беременна…

Но когда вдохновленный Петрович сообщил об этих планах своей «суженой», неожиданно встретил резкий и твердый отпор. Та буквально «встала на дыбы», и как ни пытался убедить ее Петрович – все было напрасно. Нет, и все. Ему в ответ приводилось масса аргументов: что Лёшик хочет «нахаляву» нажиться за их счет, что она плохо с ним уживается, что они уже «пожилые», и им нужен покой, а его дети не дадут «отдохнуть», и что потом на землю полезут и его родители. И выливалось море грязи на всю Лёшикину родню.... В общем, говорилось много чего, но Петрович знал, что за этим стоит одно лишь «животное чувство эгоизма» - «мой дом, моя земля и никому не дам ни пяди…»

Это упорство против своего же собственного племянника еще сильнее добавило отчуждения в их семейную жизнь. Вдобавок к этому его жена с годами становилась все более «религиозна», а точнее все большей «ханжой и фарисеем», как он сам ее определял. Она постоянно колола его малейшими отступлениями от «церковного устава», как-то - «работой» по праздникам и воскресеньям, смотрением телевизора, «немолением» за многочисленных умерших родственников, по которым она «вычитывала псалтырь». Она во всем видела признаки приближения антихристового царства, и первое время напрочь отказывалась поменять еще советский паспорт на российский, видя в его символике – в частности вензелях вокруг номеров паспортных страниц – три шестерки. Но паспорт она все-таки поменяла, причем, решающую роль здесь сыграли не убеждения Петровича, а необходимость регистрации своей мастерской, которую невозможно было оформить без нового паспорта.

Интересно, что в таких ситуациях, когда затрагивались интересы ее мастерской или вообще какие-либо материальные интересы, Милена Санна была удивительно изобретательна в нахождении способов «согласования» их со своими религиозными установками. Максим Петрович ей прямо указывал на несоответствие ее нежелания дать разрешения на строительство дома на ее участке с христианскими принципами человеколюбия и заповедью: «Возлюби ближнего как самого себя», говоря, что Христос велел «продавать имения» и раздавать деньги нищим, а она, мол, не хочет даже просто «потесниться» для своего родственника. На что шел «аргументированный» ответ, что Лёшик, мол, из «неверных», он не соблюдает церковные каноны и поэтому к нему нужно относиться по принципу: «И враги человеку домашние его»…

В ней удивительным и странным образом сочетались чисто «языческая» скупость и прижимистость с благочестивой христианской фразеологией, и сама она не видела в этом никакого противоречия. Более того, она еще заразилась неустранимым духом проповедничества, стала доставать своих швей лекциями о благочестии, каждый день напоминать им «какой сегодня праздник» и какой святой должен поминаться в молитвах. И при этом старалась нещадно «экономить» на своих работницах, ограничивая зарплату самым минимумом, да еще и урезая ее при любой возможности, например за малейший «перерасход» материала. Те, разумеется, стали роптать и разбегаться. В конце концов, из четырех осталось две женщины, одна из которых была хорошей подругой ее умершей матери и «терпела» Милену из «родственных» чувств, а вторая – испуганная забитая девочка – просто «сдалась» ей из врожденного страха перед самостоятельной жизнью. Чем последняя безудержно пользовалась, превратив ее чуть не в свою рабыню.

При этом причины ухудшения финансового положения ее мастерской, разумеется, были найдены. На этот раз «козлом отпущения» стала любимая береза Петровича, его «Мечта», дескать, разросшаяся перед окнами мастерской и «загородившая солнце». А искусственный свет, дескать, очень вреден для глаз и потребляет много энергии…


Петрович подходил к школе. Впереди на ярко-желтом фоне загорающегося неба четко выделялся ее силуэт. И первым в глаза бросался крест, образованный огромной дымоходной трубой, построенной еще в те времена, когда котельная находилась внутри школы, - и сильно выдающимся вперед карнизом, сложенным из старинного пиленого песчаника. Восходящее солнце четко – словно черным маркером – очерчивало контуры треугольной крыши и сверкало на новом листовом цинке холодными морозными всполохами.


Выборы на этот раз прошли в принципе без особых неожиданностей.

Так же как и раньше Петрович с Испанцем ездили на выделенной им машине по адресам «немощных и больных» избирателей, так же Петровичу приходилось удерживать Испанца от «публичных проклятий» по адресу коммунистов, так же они становились свидетелями «блеска и нищеты» современной России.

В одном месте, выйдя из трехэтажного особняка, где они заполняли документы, сидя под огромным плазменным экраном, они подверглись нападению огромного мастиффа, по недосмотру оказавшегося непривязанным. Хорошо, что успели выскочить за бетонные ворота и прикрыть за собой дверь. В другом случае - постучавшись в дверь низенькой времянки и не дождавшись ответа, вошли внутрь…. И тоже едва не выскочили наружу, на этот раз не от собаки, а от жуткого запаха – вони гниющей человеческой плоти и испражнений. Сразу за дверью на небольшой низенькой кровати, заваленной грязным тряпьем, лежал старик…. Точнее, то что от него осталось – полутруп с замотанным грязными мокрыми тряпками боком и безумными глазами с выпученными зрачками. Наконец, на шум из соседнего дома едва выбрела старушонка и сначала стала ругаться, что, мол, зачем вызывают «збирателей» (а кто-то, видимо, дал заявку на старика «за компанию»), а потом поведала грустную историю, что ее мужа «выперли» из больницы с незаживающим после операции свищем в боку. Что у нее нет сил за ним ухаживать, и помогать некому, а он все мучится от боли и никак не умрет…

Несколько лет они «по традиции», как правило, уже вечером, заезжали к одной старушке на улице Васякина, которая всегда угощала их свежими пирожками и даже наливала домашнего винца. И хотя они ее видели не больше раза-двух в году, она их уже знала по именам и заинтересованно расспрашивала о житье-бытье. Но на этот раз заявки по этому адресу не было. А когда они специально заглянули в списки, оказалось, что их неунывающая «Васильевна» уже умерла…

Из последнего вояжа по избирателям они вернулись потемну и, покушав в школьной столовой, хотели, было, засесть в кабинете начальника избирательного участка (кабинет ОБЖ), как Петровичу передали, что его срочно зовет Кружелица.

Она весь день провела в школе, контролируя «организацию» выборов и голосование учителей. К этому всех директоров школ обязал Перцов.

Каждый директор должен был отчитаться перед ним за каждого своего учителя, проголосовал ли тот. А директора, в чьих школах были организованы избирательные участки, должны были вплоть до окончания голосования поставлять ему информацию о «явке», причем «ругались» за ее недостаточный уровень. Так работала государственная машина с ее пресловутым «административным ресурсом». Константин Георгиевич был одним из ее колесиков и считал своим долгом, чтобы его «колесико» вращалось «как по маслу».

Проходя мимо столов, где сидели члены избирательной комиссии, и обмениваясь с ними репликами, Петрович невольно заметил, как напряжена была Сирина. Она, не ответив на его приветствие, уткнулась в избирательные списки, зажав карандаш и что-то выискивая там с видом величайшего внимания. Сирина Борисовна впервые принимала участие в выборах; ее уговорила это сделать ее подруга – Парина Лиза, учительница начальных классов, которая еще до этого по уговору Сирины стала их временным начальником - председателем участковой избирательной комиссии.

Зайдя в кабинет к Кружелице, Петрович неожиданно обнаружил там сидящего рядом с ней Перцова. Тот перед окончанием голосования объезжал подведомственные ему школы. Он был одет в строгий синий костюм с не очень вяжущимся по цвету светло-коричневым галстуком. Впрочем, вполне возможно, цвет это гармонировал с залысинами на его черепе, правый и левый «языки» которой неумолимо продолжали свое движение к макушке. Выражение его близко посаженных глаз не изменилось – та же «напряженная задумчивость» в решении очередной задачи.

Максим Петрович поздоровался, и Перцов ответил ему кивком, как старому знакомому. Впрочем, кивок этот был слишком прямым и слегка «напряженным», как будто его исполнитель не был уверен по прошествии лет, как к нему относится тот, кому этот кивок адресовался.

- Максим Петрович, - обратилась к нему Кружелица, - мы тут с Константином Георгиевичем подводим итоги нашего учительского голосования…. Понимаете, все наши отчиталась, все отзвонились, все уже отголосовались…. Единственно от Поделама…, от Василия Ивановича так и не поступило звонка. Дома его нет – уже звонили, а сотового у меня нет…. (Она виновато посмотрела на Перцова, как бы прося прощения за то, что не знает сотовый Поделама.) Не могли бы позвонить ему, узнать, что и как…

- Хорошо, сейчас позвоню, - ответил Петрович и полез за сотовым.

Кружелица действовала в абсолютно строгом соответствии с инструкциями Перцова. Накануне выборов в пятницу она собрала всех учителей и «строго» их проинструктировала, чтобы каждый сходил на свой избирательный участок и проголосовал. Причем, каждый должен был ей «отзвониться» после голосования, подтвердив свой приход на избирательный участок. А члены избирательной комиссии должны были взять «открепительные талоны» и проголосовать в школе. А в конце еще и передала всем слова Перцова о том, что списки избирателей будут проверены, и что если выяснится, что какой-то учитель не проголосовал, - «неприятностей не оберешься».

Она была так уверена в своей «правоте», что в этом принуждении к выполнению «гражданского долга» нет ничего зазорного - что даже гордилась собой в этот момент, ощущая себя выполняющей «важную государственную миссию». И тем более не заметила прищуренных глаз и недовольных ухмылок у многих учителей. Поделама, кстати, на этом «инструктаже» не было – он, скорее всего, не преминул высказать свое недовольство…

Максим Петрович тоже чувствовал себя «не в своей тарелке». Он добросовестно «отголосовался» с помощью открепительного талона и был рад, что дело было не в этом, что не надо о чем-то общаться с Перцовым, но как только нащупал телефон, какое-то неприятное чувство посетило его. Даже не чувство, а предчувствие…. Предчувствие какого-то «нехорошего конфуза». И предчувствия его не обманули…

- Васек, где ты там?.. – с искусственным оптимизмом в голосе спросил Петрович, как только услышал в трубке «алло».

- Привет, Макс. Да, мы тут с Полинкой гуляем…. А ты – что?.. Торчишь по-прежнему на выборах?..

Голос Василия звучал достаточно громко - его слышали и Кружелица, и Перцов, и Петрович слишком поздно сообразил, что надо было уменьшить громкость до только ему слышимого «минимума»…

- Да… Я знаешь что?.. Меня просили позвонить насчет выборов…. Тебя…, как ты проголосовал…. Асият Иосифовна и Ко… Константин Георгиевич…

Максим Петрович от неприятно нахлынувшего волнения стал заплетаться языком…

- Это какой Константин…. Перцов?.. Перец что ли?..

- Да… - еще более смутился Петрович. - Перцов…. Константин Георгиевич…. Через меня…. От моего имени спросить – как ты проголосовал…

- А ты, Макс, от моего имени спроси, не пошел бы он на х…?

На том конце «провода» явно послышался смех, причем двойной; смеялась, видимо, и рядом стоящая Полина. Петрович мгновенно покраснел и виновато взглянул на Кружелицу. Но та еще не успела прореагировать, ибо из телефона продолжал нестись чуть искаженный звоном голос Василия:

- …Ему, видно, хочется в задницу лизнуть свое начальство и отчитаться: все учителя как солдатики строем отголосовались…. Он скоро так нас приучит строем ходить в туалет…. Да, а директоров обяжет подсматривать, все ли отписались, как следует…

Опять послышался смех и какая-то возня. Петрович, не зная, что делать, и не смея взглянуть на Перцова, отстранил телефон от уха, не соображая, что от этого голос Василия будет еще лучше слышим.

- Полинка тут отголосовалась утром - я ее спрашиваю, ты-то чего рвешься Перца в попку поцеловать?.. Она мне рассказала, как Аська наша всех вас собирала и накручивала. Эх, жаль меня не было – я бы высказался по поводу гражданского долга и тех, кто обеспечивает его выполнение!.. Эй, Макс, ты куда пропал?.. Что молчишь?..

- Я… Я… здесь… да…. – пролепетал Петрович вновь поднеся пластиковую плитку недорогого телефона к уху.

- Слушай, я сейчас Полинку провожу и заскочу к вам, что там – недалеко…. Так что – жди. А Перцову хорошо было бы плюнуть в рожу…

Максим Петрович, наконец, сообразил отключить телефон.

В кабинете повисла гнетущая пауза. Слышно было, как из вестибюля, где были расставлены кабинки для голосования, доносится: «Видно не судьба…, видно нет любви…» - от музыкального центра, настроенного на попсовую радиоволну.

- Ха-ха-ха!.. – раздался короткий смешок.

Следом еще:

- Ха-ха-ха!.. Тэ-э-эк!

Кружелица и Петрович почти с ужасом посмотрели в сторону Перцова. Тот, приподняв голову, содрогался короткими сериями смеха, состоящего из трех выдохов: «Ха-ха-ха!». При этом его маленькие глазки совершенно закрылись, а губы растянулись в какую-то мучительно-смешливую гримасу, как будто смеяться ему было невероятно больно, но и сдержаться он не мог.

- Ха-ха-ха!.. Да, хорошо директор обеспечил….Тэ-эк!.. Ха-ха-ха!.. гражданский долг…. Ха-ха-ха!.. Аська!.. Ха-ха-ха!.. Тэ-эк! Кружелица… все кружится…

Перцов все не мог остановиться, и для Кружелицы не было ужаснее картины. Она с гораздо большим пониманием и даже радостью лучше выслушала бы сейчас «громы и молнии», но смех Перцова просто не укладывался в ее голове. Ей казалось, что кто-то из них сходит с ума. И в виду невозможности картины, не прочь была бы согласиться, что она…. Максиму Петровичу, напротив, от смеха Перцова стало как будто легче – отлегло от сердца. Он уже сам начал улыбаться, хотя и не мог до конца преодолеть внутреннее напряжение.

Перцов, наконец, справился с собой и стал уходить. Кружелица и Петрович почти машинально пошли его провожать – он словно заворожил их своим смехом.

Проходя мимо столов избирательной комиссии, Перцов на секунду задержался взглядом на Сирине Борисовне. Та с преувеличенным вниманием «обслуживала» очередную и уже редкую вечером избирательницу, осторожно и медленно записывая в избирательный список ее паспортные данные. Уже у двери Перцов неожиданно обернулся к Петровичу и спросил:

- Макс, а ты бы мне тоже в рожу плюнул?..

И скривившись, выдохнул последнее:

- Ха-ха-ха!..Тэ-эк!..

Дверь закрылась, Максим Петрович вернулся в кабинет начальника избиркома, но в его ушах еще долго звенело последнее «ха-ха-ха», которое у Перцова вышло какое-то уж совсем невеселое.

А где-то через полчаса, незадолго до закрытия избирательного участка, приехал и Василий. Он страшно развеселился, узнав обстоятельства их разговора с Петровичем.

- Супер!.. Супер, Макс!.. Бог шельму метит!.. Ну где, кто и когда бы мог ему это сказать?.. Нигде и никогда!.. И я, наверно, не смог бы – лично и в глаза!.. А так – глянь, как здорово!.. А я слушаю и не пойму, что ты замер, как столб - как дара речи лишился…. Вон оно что!..

Испанец тоже смеялся. Ему тоже показалось забавным и «справедливым», как пронесли «этого бонзу», ставшего «шишкой» еще в советские времена не без помощи тех же коммунистов.

Немного покрутившись на избирательном участке, поболтав с учителями и Сириной, которая пыталась «стращать» его за «срыв 100%-го учительского голосования», Василий уже было собрался ехать домой, но решил на минутку заглянуть в массовку. Возвращаясь, он заметил, что дверь в кабинет биологии приоткрыта.

Заглянув туда, он обнаружил сидящую за учительским столом и опустившую вниз голову Маеву Ольгу. Она тоже была членом избирательной комиссии, но к концу дня, когда уже редкие избиратели заглядывали на участок, часть членов избиркома могли себе позволить подобные отлучки. Когда Василий подошел ближе и заглянул ей в лицо, он увидел, что она беззвучно плачет, вздрагивая далеко выпирающими из спины лопатками.

Со времени похорон бывшего мужа она почти не изменилась – разве стала как-то суше, и на лице появилось больше «впалостей». Но вот что удивительно – ее «камуфляж», как называл Василий следы ее макияжа, приобрел еще более яркие оттенки. Вот и сейчас веки над ее глазами были раскрашены в густо-изумрудную зелень, сбившуюся от, видимо, не первую минуту длившегося плача, в неравномерные по цвету «болотные кочки».

- Оля, что случилось?.. Что за слезные реки из изумрудных берегов?.. – не удержался он легкой «шпильки» по поводу ее внешнего вида.

Маева вытерла сначала правой, затем левой рукой соответственно правый и левый глаз и, содрогаясь от внутренних рыданий, еле слышно прошептала:

- Панька… Панька мой… со… со Стешкой…. ра… расстался…

И далее, прерываясь на сдерживаемые слезы и их «вытирания», поведала историю о том, что ее сын Панька, который четыре года «дружил» со своей однокурсницей Стешей, и она уже даже временами «жила» в их новой квартире, под влиянием своих родителей «отказала» Паньке. А она уже смотрела на нее, как на свою дочь, уже думала о свадьбе, и теперь чувствует, что ее сердце словно разрезано пополам, как будто из него вырвали «целый кусок»…

Василий с недоуменным видом выслушивал все, стараясь не перебивать, но, в конце концов, не выдержал.

- Ольга! Я слушаю тебя и просто диву даюсь!.. Просто диву даюсь!.. – еще раз выделил он, встав, и начиная прохаживаться между рядами парт. – О чем ты плачешь?.. О чем!?..

Он круто развернулся и направился к ней.

- Ну что за чушь - а!?.. Ты плачешь даже не о сыне, а о его девушке…. Если бы о сыне – я еще это как бы понял…. Хотя я никогда не одобрял твоей привязанности к сыну – она у тебя всегда была чрезмерна…. Твой Панька стал твоим идолом, ты словно молишься не Богу, а ему…. Но сейчас – это уже ни в какие рамки не лезет!.. Ты рыдаешь о его девушке, ты уже и к ней привязалась – она уже стала чуть не твоей дочерью… Кто?.. Чужая девка, которая сегодня есть, завтра – нет, которых у твоего Паньки может быть еще с десяток…

- Нет, такой, как Стеша, уже не будет…

- Да, с чего ты взяла?!.. Что на ней – клином свет сошелся?.. Ты пойми, что дело-то по существу не в ней, и не в Паньке, а в тебе – в твоей собственной душе…

Маева, похоже, потихоньку стала успокаиваться и реже смахивать набегающие слезы.

- Нет, ты посмотри, неужели тебе не ясно, чем заполняется пустота твоей души?.. Понимаешь, там, где в душе каждого человека должен быть Бог – у тебя человек…. И вот последствия – ты уже привязываешься не только к нему, но и к тем, к кому он сам привязан…. Ты вся опутана этими привязками…. И это будет бесконечно!.. Оля, бесконечно, пока ты не поставишь на место этих человеческих идолов, на место этой безразмерной дыры в своей душе Того, Кто и может только заткнуть эту дыру…. Понимаешь кого?.. Да, только Бога!.. Только Он сможет помочь тебе все расставить по полочкам в твоей душе, обозначив каждому свою цену и свое место. В том числе и твоему Паньке…. Все так, как и должно быть…

- Вася, ты же знаешь, я – биолог…. Я знаю, что жизнь не возникает ниоткуда…. Мне трудно поверить в чудо…

- Оля, даже ваша биологическая теория о возникновении живой клетки из какого-то первичного бульона…. Чья?.. Опаринская, кажется…. Ну, разве это – не детский лепет? Ну, разве это не более чудесно, чем божественное происхождение?.. Ты тоже веришь в чудо в кавычках…. Только его чудесность как будто снимается для тебя научной упаковкой и тем, что эта более чем чудесная версия изложена в учебниках, подписанных и утвержденных академиками…

Они еще минут десять говорили в таком роде, продолжая не сегодня начатый, а длящийся уже несколько лет «спор», пока Маеву не позвали вниз. Избирательный участок закрывался, и все члены комиссии должны были при этом присутствовать. Спор хотя и был «безрезультатным», но видимым его результатом все же было то, что Ольга перестала плакать и спустилась вниз в «приличном виде», без постоянного утирания бегущих слез. Василий же, простившись со всеми и подмигнув напоследок Петровичу, отправился домой.

А выборная интрига, по сути, оказалось – только начиналась.

Сначала стал доколебываться до разных процедурных мелочей наблюдатель от партии ЛДПР. Это был молодой, но «с претензией» парнишка, которому, видимо, и была поставлена задача такого рода – максимально дезорганизовать работу участковой комиссии, найти в ней как можно больше «недостатков», чтобы при случае результаты выборов можно было оспорить. И парнишка оправдывал возложенные на него, наверняка отнюдь не бескорыстно, надежды. То информируют их, наблюдателей, неправильно – не в срок и не в требуемой форме (нужно всех и через полчаса), то лишние бюллетени гасятся не так, как нужно, то среди членов комиссии есть посторонние люди…. У «бедной Лизы» уже голова стала идти кругом от всех этих придирок. Но это, оказывается, были еще только цветочки. «Ягодки» начались, когда стали подсчитывать бюллетени, и обнаружилось несоответствие между оставшимися и теми, что оказались в урне. Причем, какое-то немыслимое количество – более двухсот штук…

Раз за разом все члены комиссии погружались в пересчет, меняли пачки друг у друга – проверяли и перепроверяли. Максим Петрович поначалу подшучивал над всем этим, но на второй час бессмысленных и бесконечных подсчетов умолк. Сирина постепенно стала все больше и больше раздражаться. А «бедная Лиза» просто впадала в ступор от этих бесконечных наездов «со стороны» и косых взглядов той же Сирины, и, похоже, что просто имитировала какие-то действия, потеряв надежду что-либо осмыслить и как-то исправить ситуацию.

Неожиданно недостающая пачка бюллетеней нашлась, ее сама председатель отложила в глубину сейфа для компенсации возможных испорченных – и, случайно заглянув туда, обнаружила. Но это не принесло необходимой разрядки. И тон тут задавала Сирина. Она была раздражена «бестолковостью» своей подруги, не замечая, что во многом сама и поспособствовала тому, чтобы ввести ее в этот эмоциональный ступор.

Количество проголосовавших за отдельные партии подсчитала быстро. Но тут снова начались беспрестанные неувязки с общим числом проголосовавших – цифры опять перестали сходиться, потом неправильно стал заполняться итоговый протокол…

В конце концов, вспылив, Сирина уже ушла от общего стола, образованного кругом сдвинутых парт, за ней потянулись и другие члены избирательной комиссии, оставив «бедную Лизу» саму разбираться с неугомонным и настырным «наблюдателем», на которого стали «крыситься» уже и другие наблюдатели, замученные, уставшие, голодные и мечтавшие о возвращении домой.

Максим Петрович остался с Лизаветой Андреевной – «бедной Лизой» - из чувства сострадания, и удивительно, как только Сирина ушла, так потихоньку дела и начали «разгребаться». И хотя, уходя последним в районе двенадцати ночи, неугомонный ЛДПР-овец пригрозил жалобой и судом, все-таки это был почти финал избирательного марафона. Оставалось только отвезти все материалы в городскую избирательную комиссию.

Когда вместе со своим секретарем основательно «запаренная» Парина, наконец, уехала, а Максим Петрович поднялся в учительскую – он застал «празднование» выборов в самом разгаре. Члены избирательной комиссии обязаны были дождаться возвращения своей главы из городской комиссии – и, разумеется, даром время не теряли. Вообще, эти послевыборные «посиделки» составляли, пожалуй, самое приятную сторону во всей выборной эпопее – учителям можно было расслабиться после того, как они были вырваны из привычной деятельности и погружены в нечто совсем для них необычное.

За заставленной снедью и бутылками столом сидели преподаватели и провозглашали очередной тост. И на этот раз в центре внимания всех был Испанец. Он завернул длинный и цветастый тост на испанском языке в честь «присутствующих здесь дам». Петрович тихо и почти незаметно «присоседился» с краю стола.

- Петруша, скажи, ты что - так и живешь без дамы?.. Без бабы, по-простому… - легко перешла на одну из своих любимых «сальных» тем Сирина.

- Нет, ну как?.. Нет, конечно…. Что ж я – не мужчина что ли?.. – не заметив «ловушки», сразу угодил в нее как-то очень по-детски и наивно Испанец.

- И кто она – старая небось?..

- Да уж немолодая…

- И что – сколько раз в неделю ты к ней приезжаешь?..

- Ну, раз…. Иногда два…

- И она тебя холит и ублажает?..

- Ну…. – слегка замялся Испанец… - Ну, не знаю…

Петрович с интересом слушал рассказ Испанца. Удивительно, что он, столько лет зная его, никогда не посвящался им в такие подробности. А Сирина вот так с ходу – узнавала самые интимные детали. У нее поистине был дар почти мгновенной «раскрутки»…

- Ну, давай уже напрямую: когда ты к ней приезжаешь – сколько раз ты вступаешь с ней в интимные отношения?..

Присутствующие учительницы, до этого момента подсмеивающиеся и подхихикивающие, смущенно замолчали…. Но только не Испанец. Он был похож на мышку, попавшую под влияние удава. Что бы ни спросила Сирина – он не мог ей не ответить. Действительно, не мог, даже если бы и захотел…

- Ну, раз, иногда два. Я бы и еще не прочь, да она говорит – голова болит уже… Я, мол, в возрасте…

- Петя, почему ж ты на ней не женишься?.. Поверь мне, женщине с опытом, она для тебя – самая что ни на есть подходящая…

- Мне ребенок нужен…. А у нее уже свои дети с детьми….

- Петя, да старый ты! Ты уже не вытянешь ребенка – просто не вытянешь….

Испанец только собрался, напыжившись, сказать что-то в свою защиту, как Сирине пришла в голову новая мысль:

- Или постой – может, она сама не хочет за тебя?.. Вы вообще ссорились когда-нибудь?..

- Вот недавно только…

- А из-за чего?..

- Да достала она уже…. Чего-то ей от меня нужно, недовольна!.. Да ты будь довольна, что я вообще прихожу…. А то – еще претензии какие-то…

- Так в чем претензии?..

Но Испанец упорно, хотя и, по-видимому, бессознательно, уходил от прямого ответа:

- Не нравится ей что-то!.. Ну, не нравится – и оставайся!.. Я и перестал ходить…. Так нет же – через неделю звонит сама – приходи!.. Так бы и сразу…. А то чего ломаться?.. Спасибо бы сказала…

У всех присутствующих кроме самого Испанца как-то нехорошо все покоробилось внутри. И про себя все подумали о том, о чем Сирина Борисовна жестко и прямо сказала вслух:

- Ну все, кажется, понятно с тобой…. Она, видимо, хочет, чтобы ты на ней женился, а тебе, вишь, она старая. Тебе молодую подавай – чтоб ребенка еще могла родить…. Да, а пока ты ее трахаешь – пока не найдешь помоложе….

- Молодец, нечего сказать!.. Хорошо устроился… - усмехнулась, кивнув головой, сидящая рядом с Сириной Мостовая.

- Вот…. И я говорю, что ей надо?.. Приходит мужик!.. Да ты рада будь, что прихожу, а то претензии какие-то?.. – словно укрепился духом Испанец, расценив высказанные слова как поддержку и не заметив сарказма.

- Нет, а с чего вы взяли, что она хочет за него замуж? – вдруг подорвался с вопросом все время молчавший до этого Петрович. Ему мучительно не хотелось соглашаться с выводом, который только что озвучила Сирина.

- А как ты думал?.. – ответила ему Мостовая. – Если бы не хотела – не стала бы звонить. В ее возрасте каждая женщина мечтает об определенности…

- Да, Петруша-Петушок, золотой гребешок…. Сволочь ты порядочная!.. – легко и добродушно все-таки подвела итог Сирина Борисовна. Она, казалось, даже была довольна тем, что все так хорошо и определенно прояснилось.

Петрович же напротив был глубоко обескуражен. Он всегда поддерживал Испанца в плане его «жениховства», сетовал, почему, мол, такой «хороший человек» и пропадает неженатым, и даже пару раз выступал в роли «сводника». Последний раз лет пять назад к молоденькой секретарше «Альбиночке». Та полностью соответствовала своему имени – была от природы альбиноска с белыми волосами, бледной кожей и разноцветными, чуть раскосыми глазами. Испанец отважился даже пригласить ее к себе домой на Новый год, и Петрович помогал ему организовать застолье и выступил в роли «пригласителя». Но в последний момент та неожиданно и «немотивированно» отказалась. И вскоре ушла из школы. Испанец с тех пор наряду с коммунистами стал очень не любить альбиносок – не только не любить, но и побаиваться, он на полном серьезе говорил, что они все – «ведьмы» и человека чувствуют «насквозь»…

Тем временем из городской мэрии позвонила Парина – «бедная Лиза». И радостно сообщила, что городская комиссия приняла результаты – можно расходиться. Две закрепленные за участком машины стали постепенно разводить учителей по замершему в ночной весенней тишине городу. Пожимая руку выходящему из машины у своего дома Испанцу, Максим Петрович никак не мог преодолеть глухое чувство «гадливости», поразившее его, казалось, в самую душу. Вскоре машина добросила его и до своего переулка.

Был уже второй час ночи. «Размороженные» за теплый день и растекшиеся новыми заливами и ручьями лужи снова стали схватываться хрупкой паутинкой тонкого ледка. Чернота удивительно темной безлунной и беззвездной ночи только еще более оттенялась редкими уличными фонарями и далекими огнями городских окраин. Однако, еще не дойдя до дома, Максим Петрович почувствовал, что «что-то не то». А войдя в едва скрипнувшую калитку – замер от горя…. Точнее, от какой-то острой и разом захлестнувшей и переполнившей его горечи…

Пройдя мимо двери и выйдя к окнам своего бывшего кабинета, он, всхлипнув, опустился напротив чего-то невысокого - едва белеющего в дымчатой темноте ночи «предмета». Потом стал на колени и содрогаясь от сдерживаемых рыданий стал гладить шершавую и влажную поверхность, остро пахнущую стружками и медовым запахом раздерганной коры…

Все что осталось от его любимой березы, от его «Мечты» - это был этот невысокий тридцатисантиметровый пенек. Он был мокрый от липкого березового сока, который продолжали гнать на поверхность пня еще живые и только-только недавно «включившиеся» корни. Милена Санна в это воскресенье, пользуясь отсутствием Петровича, провела настоящую «спецоперацию». Дерево не только было свалено, но распилено – и вывезено. Рядом не было ни ветки, ни щепочки. Даже стружки уже были большей частью собраны или разметаны по садовой дорожке.

Петрович гладил не очень ровный распил и плакал. О чем?.. Может быть, сейчас окончательно умерла его «мечта». И только ее еще живые «корни» продолжали выводить на поверхность сереющего в темноте его лица последние свои «соки»…


ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ

Поделиться:

Задать вопрос
@mail.ru