В вашем браузере отключен JavaScript. Из-за этого многие элементы сайта не будут работать. Как включить JavaScript?

Издательство Учитель – лучшее учреждение дополнительного профессионального образования 2019 г.

Второе полугодие

Глава 5

На следующий день Василия вызвала к себе Сирина Борисовна. В ее кабинете было холодно, и она куталась в свою норковую шубу. Ночью кто-то бросил камень в окно, и сейчас в его левом углу зияла дыра, напрочь разбившая первое стекло в двойной пластиковой раме, а во второй оставившая эту самую дыру, блестевшую острыми гранями слюдянистых разломов.

- Ну что мой котик, как ты себя чувствуешь?..

- Да все нормально, Сирина Борисовна…. А на вас тут, я смотрю, тоже покушались….

- Да, дорогой, не ты один по лезвию ножа ходишь…

Она остановилась, словно не договорив до конца фразу, и Василий уловил угрозу в ее словах.

Еще утром ее вызвала к себе Кружелица, и у них состоялся долгий и «откровенный» разговор. Кружелица пересказала Глобиной все обвинения Василия и попросила у нее совета - «как с ним поступить»…. После этого разговора Сирина Борисовна и вызвала к себе Василия.

- Что - все так плохо?

- Да уж куда хуже…. Ну скажи мне, какой директор, какой вообще начальник потерпит такие публичные обвинения?..

- А я думал, что директор Главной Школы России как раз…

- Да брось ты – не неси чушь!.. Какая главная школа?..

Василий внимательно посмотрел на Сирину Борисовну и понял ее. Это был тот не очень частый случай, когда она была готова вести себя с «откровенным цинизмом», то есть сбросив всякие маски…. И сейчас говорит то, что думает на самом деле. Наверно и сама Сирина уловила свою слишком явную «откровенность» и попыталась сгладить впечатление:

- Конечно, Вася, тебя до некоторой степени извиняет то, что ты у нас на голову вдаренный…, твоя болезнь…

- Ой, давайте не будем, Сирина Борисовна, о болезни, - теперь уже резко перебил ее поморщившийся Василий. – Она тут совсем не причем…. Я сказал то, что думал, думаю и буду думать…

Какое-то время повисла пауза. Сирина Борисовна медленно терлась впалой щекой о меховой воротник шубы. Похоже, что прикосновение мягкого дымчатого меха доставляло ей удовольствие и успокаивало ее.

- Ну и что же ты думаешь?..

Василий встал и стал нервными шагами мерить ее кабинет…

- А вот, что я думаю, Сирина Борисовна…. Что все нужно когда-нибудь поставить с головы на ноги. И так будет – когда-нибудь будет в Главной Школе России!.. Да-да, не смейтесь!.. (Сирина Борисовна на этот раз и не думала смеяться.) С нас и должно все начаться…. Мы должны всем показать пример…. Что я думаю?.. Я думаю, что учитель – вот кто главный… Он непосредственно обращается с живыми детскими душами, он на них влияет, он ближе всех к ним, и никто – слышите, Сирина Борисовна? – никто не имеет права лезть к нему с какими-то приказами, повелениями…. В лучшем случае – с просьбами, и только!.. Что все остальные – это отстой, понимаете, полный отстой!.. Все директора, завучи!..

Сирина затряслась в несколько нервном смехе…

- Нет, ну вы еще не полный отстой, - слегка смутился Василий. - Вы все-таки еще даете уроки, еще видите детей живьем…. Полный отстой – это все эти управления, министерства, все эти сраные начальники, педагогические неудачники, забившиеся в щели от живых детей как ошпаренные тараканы, и из этих щелей пытающиеся руководить нами. И при этом считающие себя пупом земли, а нас, учителей, принимающие за последних рабов, за быдло, которым можно руководить, как им вздумается…. «Пошлите столько-то детей туда, пошлите сюда…. Обеспечить дежурство учителей…»

- Но и мы также подневольны, как и вы…. Нам тоже дают приказы те же сраные начальники, как ты выразился…

- Да в том-то и ужас, что вы не видите абсурда во всей этой системе, Сир… Сирина Борисовна!.. Вы сдались, вы прогнулись, вы стали рабами и теперь прогибаете нас, пытаетесь и нас сделать такими же бессловесными рабами, тупо исполняющими ваши указания…

Василий прошелся еще раз до окна и обратно.

- Знаете, как должны проходить совещания по-настоящему?.. Вот если по-настоящему, если бы вы понимали, что учителя на самом деле главные?.. Вы бы – директриса, вы, Ариша, Котик – в самом начале совещания вышли, стали бы все на колени перед учителями и сказали: «Ребята, спасибо вам, что вы еще одну четверть честно проработали на свои не ахти какие зарплатки, что вы честно приходили и давали уроки, проводили классные часы, участвовали во всех мероприятиях, на которых мы, гребанные ваши начальники, вас напрягали и отвлекали от воспитания детских душ…». А потом не вы бы нам инструкции давали, а спросили бы нас: «Скажите нам, как нам себя вести, чтобы вы еще одну четверть проработали, скажите нам, что мы сделали не так для вас, где мы недоработали?..»

Василий остановился, потому что увидел, как Сирина Борисовна тяжело поднялась со своего стула. Она, выправив осторожно больные ноги, вышла из-за стола и пройдя по направлению к Василию пару, шагов, опираясь на ручку шкафа, тяжело опустилась перед ним на колени…

- Прости меня, котик мой, гребаную Сирену!.. Ох, да как же я уже достала тебя и всех наших золотых сахарных учителей!.. Да позвольте же вы мне доработать до пенсии, мои золотые и хорошие!.. – запричитала она, деланно утончив голос до плаксиво-ноющего. При этом лицо ее пылало от едва сдерживаемого гнева и возмущения…

Василий смешался и не знал, как отреагировать. Он редко когда видел Сирину в таком состоянии. Та, между тем продолжила «причитания»:

- Да, как же вы уже достали со своими выкрутасами и прибамбасами!.. Да когда же вы поймете, что завучи и директора тоже люди!.. Да, чтоб вам всех, сахарным и медовым, во рту халва колом встала!.. Да чтоб вам всем оказаться-то на моем местушке!..

В довершении ко всему Сирина еще и поклонилась Василию «в ноженьки» и прикоснулась пылающим лбом к полу. Шуба ее расстелилась по полу, покрыв норковыми «волнами» чуть ли не полкабинета…. И тут же застонала от невыносимой боли в колене.

Василий хотел, было, помочь ей подняться… - и не решался прикоснуться к ней. Сирина Борисовна, как шаровая молния, казалась вся была насыщена убийственным разрядом гнева…

Она оторвала мучительно-побледневшее лицо от пола и, несколько раз дернувшись, безуспешно попыталась встать на ноги. «Помоги, мой котик….», - едва слышно, шепотом произнесла она, и Василий, подскочив, путаясь в волнах шубы, нащупал ее костлявую руку и помог ей подняться. И проводил ее до стула. Потом стал перед столом, не зная, что делать дальше. Она опять еле слышно шепнула ему: «Иди!» и стала открывать ящик стола.

- Может, что надо?.. – начал, было, Василий, но она уже молча раздраженно кивнула ему в сторону двери.

Как только Василий ушел, она достала блестящую алюминиевой фольгой пластинку лекарства, слега дрожащей рукой налила себе воды из графина и приняла обезболивающую таблетку.


Василий, в общем-то, недалек был от истины, когда рисовал перед Сириной картины отношений начальства к учительскому «быдлу».

Через пару дней секретарша «Ирочка» показывала всем желающим распоряжение городского управления образования по адресу школы на имя директора в связи с приближающимся праздником 23 февраля. Там, среди ряда других распоряжений за подписью Перцова было и такое: «в связи с военным парадом согнать учителей на площадь Ленина». Да, так и было – «согнать».

Конечно, это, по всей видимости, была оговорка то ли самого Перцова, то ли одного из его заместителей, то ли того, кто набирал этот приказ. Видимо, первоначально было все-таки «собрать», но, как сказал Петрович, это была «оговорка по Фрейду». Кружелица под личную роспись довела до каждого учителя это распоряжение, и в холодный хмурый, выходной и праздничный день учителя потащились на площадь.

Площадь Ленина представляла собой огромный почти правильный квадрат в центре города, окруженный со всех сторон «правительственными зданиями» и «памятниками культуры». Главным из них, безусловно, была громада так называемого «Белого дома» - здание краевой администрации. Напротив ее высилась недостроенная коробка высотной гостиницы, неуютно гармонирующая своей бетонной серостью с мутной сыростью нависшего зимнего неба. А между ними – в самом дальнем торце площади, поднималась высокая колонна «Ангела с крестом», лицом обращенного в сторону гостиницы. Издалека казалось, что Ангел тщетно пытается обрушить свой крест на серую бетонную громаду «безголового гриба», неизвестно каким образом здесь выросшего.

Там, на площади, замерзшие и продрогшие учителя, в толпе насильно согнанных представителей других, в основном бюджетных, учреждений, наблюдали «парад», кульминацией которого стало приземление на площадь военного вертолета, из которого вышел представитель президента и поздравил всех собравшихся с «важнейшим праздником». Но на этом «обязательная программа» еще не закончилась. Тут же на площади Кружелица объявила, что их «приглашают» на праздничный концерт в недалеком Дворце творчества и под угрозой «больших неприятностей» обязала прийти на него всех «приглашенных».

В холле того самого Дворца сразу за раздевалками стояли какие-то тетки со строгими лицами. Когда Кружелица вместе с учителями подошли к ним, одна из них спросила у нее:

- Сколько твоих?..

- Моих…. – Кружелица еще раз пробежалась взглядом и пальцем по всем пришедшим вместе с ней на концерт учителей школы №..., - тринадцать…. Да, моих – тринадцать, – уже уверенно подтвердила она, закончив несложный подсчет.

- А остальные?

- Все, кто не замерз… - та неуверенно попыталась отшутиться.

У Кружелицы был вид провинившейся школьницы. Вместе с ней действительно не было и половины учителей. В полном составе отсутствовал, к примеру, «бомонд» во главе с Сириной Борисовной.

- Ты у нас и так уже в черном списке…. Ладно, идите. Смотри, чтобы до конца концерта никто не вздумал уйти!..

Кружелица облегченно закивала головой и заторопилась вместе со всеми в концертный зал. Василий, уже сделав несколько шагов, вдруг почувствовал «что-то знакомое». Он сделал еще пару шагов и оглянулся. «Неужели это она?.. Да нет, лицо, как будто другое и волосы…. Но голос – голос похож…»

Василию показалось, что эта приставшая к ним с расспросами «тетка» и есть та самая «прическа с губами» из его «прояснений». Но сейчас он видел ее уже со спины и не мог уверенно это утверждать.

- А кто это нас контролировал и брал на карандаш? – спросил Василий раскрасневшегося с мороза Петровича.

- Да тетки с управления, - беспечно ответил тот, не заметив на этот раз вопреки своей обычной «чувствительности» особенного смысла в вопросе Василия и его озабоченности по этому поводу.

Весь концерт Василий просидел слегка задумчивый и отрешенный. Ему показалось странным и даже символичным, что именно сегодня – в день своего рождения – он вновь столкнулся с «главными персонажами» своих «снов-прояснений». То, что «блондинка» могла быть тоже где-то рядом – домыслилось, как само собой разумеющееся. Он ощущал себя так, как будто находится в невидимом заключении, под чьим-то постоянным наблюдением, и ему время от времени дают понять, что это наблюдение неусыпно, контроль постоянен, и попытки выйти за его рамки бессмысленны, бесполезны…. А сейчас он даже почувствовал неясную, но вполне определенную угрозу.

И эта угроза показалась ему очень похожей на свои ощущения из недолгой армейской службы.

Тогда ему, молодому солдату, хитрый и «пронырливый» зам. по идеологии майор Кузнецов предложил стать «информатором», попросту говоря, стукачом. Он пустился в долгие разглагольствования о важности информационной «обратной связи», об озабоченности офицерского корпуса отношениями среди солдат, о намерении и решимости искоренить «неуставные отношения». Опешивший Василий не сразу понял, что он него требуется, а когда все-таки понял – решительно отказался. И приобрел в лице майора смертельного врага, который при первой же возможности не преминул «отомстить».

На второй месяц службы он как бы невзначай подозвал к себе дневального Василия, указал ему на сидящих на кроватях в дальнем углу армейской казармы солдат-«дембелей» и вкрадчивым голосом приказал:

- Рядовой Поделам. Ты видишь, какой у тебя непорядок? Разве солдатам разрешается сидеть на кроватях в неположенное время? Пойди и скажи им, что сидеть не положено. Ты же хочешь, чтобы все было по уставу – ну, наведи порядок…

А разговор об уставе действительно был. После отказа от «стукачества» Василий с жаром доказывал Кузнецову о возможности жизни «по уставу» и без таких «внеуставных технологий».

Эх, если бы Василий был чуть похитрее!.. Он бы понял эту «подставу» и хотя бы сказал «старослужащим», что действует не от своего имени. Впрочем, Кузнецов, видимо, допускал такую возможность, поэтому, невидим за спинками высоких двухъярусных кроватей, не ушел из поля «слышимости».

- Ребята, встаньте, пожалуйста, с кроватей. Ведь не положено же сидеть на них!.. – бодро, хоть и не без внутренней робости обратился к «дембелям» Василий.

То, что произошло дальше, иначе как описанной Гоголем «немой сценой» - не назовешь. Секунд десять-пятнадцать длилось «молчание с открытыми ртами и выпученными глазами». «Дембелям», видимо, показалось, что они ослышались – ибо такой наглости от «духа» они просто вообразить себе не могли – это просто не укладывалось в их головах.

- Ни х… себе!.. – наконец, произнес один из них, рядовой Шилягин, урка, неизвестно каким образом оказавшийся в армии, которого побаивались даже офицеры. И заправляя тельник в армейские штаны, стал угрожающе подниматься на кровати.

В тот раз Василия спасло то, что кто-то заметил стоящего у входа в казарму майора Кузнецова.

Но дальше жизнь Василия превратилась в сплошную пытку. Тяжелее всего было переносить даже не издевательства и избиения – били Василия всего два раза, и оба раза, боясь его стукачества, «втемную» - а это постоянное и непреходящее «чувство угрозы». Когда неизвестно от кого и где произойдет очередной наезд или «подстава». Невозможно было расслабиться даже ночью. Причем, науськанные и зашуганные «дембелями» свои же одногодки пытались устроить ему «велосипед», вставив между пальцами ног горящие спички.

Все закончилось через пару месяцев, когда, простудившись в карауле, с воспалением легких Василий попал в госпиталь, откуда с подозрением на туберкулез был комиссован на гражданку…

Василий переживал нахлынувшие на него армейские воспоминания с жесткой «маской суровости» на лице. Максим Петрович же был, напротив, весел и беспечен. Они сидели рядом – Василий, Петрович и Испанец. Петрович посредине, и Испанец развлекал его очередной историей своих любовных похождений с некоей «Любанькой», с которой он познакомился именно в этом зале. Краем уха Василий слышал, как развивались их отношения, пока «проклятые коммунисты» не заслали «активистку, комсомолку и просто красавицу» Любаньку в Калмыкию по «долбанной комсомольской путевке»…


* * *

На следующий день народ собрался в кильдиме масовки на день рождения и «прочистку» Василия. В прошлом году намеченная, было, Василием его собственная прочистка сорвалась из-за того, что он приболел, а когда через неделю пришел и предложил – уже было не до этого. Так что это была первая по-настоящему «серьезная» прочистка Василия, еще в ходе подготовке к которой тот просил не делать ему никаких скидок на болезнь или еще какие-нибудь другие «сопутствующие обстоятельства». Под ними он имел в виду дружеские или даже любовные отношения – его все в принципе правильно поняли.

Поняла его и Полина. В последнее время в их отношениях снова стало накапливаться напряжение. Дело в том, что Полина все настойчивее стала требовать «продолжения». Она стала уставать от «платонической любви» и ей хотелось «большего». Когда однажды Василий зашел к ней «на чашку чая» и после продолжительного поцелуя, она стала расстегивать ему рубашку, он хоть и не очень твердо, но отстранил ее руку, несмотря на то, что у самого голова кружилась и плыла от физического возбуждения.

С этого момента Василий старался не подвергать себя «искушению» и избегал оставаться с Полиной наедине. Ту «бесило» его «религиозное ханжество», хотя она и старалась сдерживать себя, понимая, что для Василия это «больное место». Василий же в свою очередь все более убеждался в «религиозной непробиваемости» Полины. В иные моменты он даже хотел «порвать», но не мог пересилить свое влечение к ней. В такие моменты он не раз перечитывал и даже непроизвольно выучил наизусть слова из послания апостола Павла к Римлянам:

«Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием;

Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих.

Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?»

«Бедный я человек!..» - иногда повторял он, не поясняя, что имеет в виду, в присутствии Полины. И действительно с внутренним страхом понимал – что даже, если он и попробует объяснить ей, что он имеет в виду – она не поймет…


«Прочистка» началась с заявления Ниловны:

- Вася, скажу тебе одно только слово - кто ты, одно только слово!.. Слово из трех букв…. Первая буква «хэ»… - она потянула паузу, видимо наслаждаясь нетерпением Василия и всех присутствующих. – Ты – хам!.. Вот все, что я хочу тебе сказать…. Но извините, сектанты, нужно бежать!.. Я женщина вся занятая, несмотря, что по мысли некоторых, старая и больная – вся в делах!.. Ладно – всех целую!.. Поделамыч, тебя отдельно в башку твою пробитую!.. Пока-пока!..

Она шумно распрощалась со всеми, действительно поцеловав Василия в темя, причем, курьезно пытаясь наклонить ему «башку», чтобы достать до макушки. И, еще раз остановившись у двери и отпустив всем воздушный поцелуй, скрылась.

После ухода Ниловны в кильдиме остались кроме Василия - Петрович, Испанец, Котик, Евгения, Галка, Юленька, Полина и Дариванна. Последнюю Василий специально пригласил из центра «Здоровье». Пока Котик была в отпуске, и Дариванна ее замещала, они почти два года вместе довольно плотно работали.

- Ну что - кто продолжит?.. Начало положено. Я – хам… - стал подбадривать Василий.

- А стоит ли? – усомнилась Дариванна, блестя голубыми глазами. – Ты все равно не изменишься.

- Друзья и пацаны, - неожиданно мягко заговорил Василий, - ну не программируйте меня. Дайте мне возможность самому определить, меняться или не меняться. Вы мне выдайте то, что называется в психологии обратной связью…. А я уж потом буду решать сам…. Вы же согласны, что, бывает так, что даже если и захочешь – не изменишься или не сразу изменишься…. Не все в наших силах…. Вы просто сделайте то, что от вас зависит. Как сказано в Евангелии – «обличайте друг друга»…. Вот – обличите меня…

- Тогда давай я начну, - предложил Петрович, поглаживая бока пузатой чайной чашки. Он был в каком-то умиротворенном состоянии духа и даже выглядел как-то светло. Его седеющие серые волосы гармонировали с бледной синевой просторной байковой рубашки, одетой навыпуск. Он предпочитал такие «просторные» одежды, чтобы скрыть формирующийся небольшой животик, которого втайне от других стеснялся.

- Вася, знаешь, что меня больше всего беспокоит в тебе?.. Ты, мне кажется, не очень любишь людей…. Я вижу, как ты иногда на людей смотришь, как на…. не знаю - на подопытных кроликов что ли…. Понятно, что ты пытаешься их, людей то есть, изучить, чтобы лучше понимать и затем лучше оказывать помощь…. Но иногда ты все-таки недопустимо груб с ними, даже жесток порою. Порой твои благие побуждения и даже желание помочь вступают в конфликт с нравственными повелениями и даже заповедями. Прежде всего, заповедью о любви…. Понимаешь, после твоих…. воздействий на людей, контактов с ними, у многих остаются как бы шрамы и рубцы на душе. И эти рубцы порой долго не заживают и кровоточат….

Максим Петрович как-то очень нежно, по-отечески посмотрел на внимательно слушающего его Василия. Казалось, даже в самой глубине его серых, слегка прищуренных глаз светились искорки заботы и нежности.

- Вася, помни: благими намерениями вымощена дорога в ад. Даже когда ты задумал, какое-то благое дело, скажем, по исправлению какого-то человека – это еще не индульгенция для твоих последующих действий…

Василий, казалось, глубоко задумался, слегка подергивая себя за рыжеватый ус, но все-таки отреагировал:

- Как будем?.. Я сразу буду отвечать или лучше потом?..

Решили, что «потом». И в этом решении на самом деле сквозило нетерпение каждого высказать Василию все «наболевшее».

Следующим неожиданно напросился Испанец.

Вообще-то их с Василием связывали какие-то немного странные отношения. Василий не то чтобы не любил Испанца, а как-то сторонился его. Не то чтобы «ревновал» его к Петровичу, но как-то не мог понять, что связывает таких, на его взгляд, абсолютно разных людей. Верующего, «нравственного», чуждого всяких политических пристрастий Петровича и «атеиствующего, ловеласного коммунофоба», как однажды охарактеризовал его Василий. Разумеется, к слову и за глаза. Ни на какие собственные прочистки Испанец не соглашался ни под каким видом.

В свою очередь и Испанец предпочитал держаться в стороне от Василия. Василий пугал его своей непредсказуемостью и «неадекватностью». К тому же пару раз Василий позволил себе вступить в спор на политические темы с защитой коммунистов, приводя доводы о том, что нельзя в коммунистическом времени все красить «черной краской», что были и достижения – космос, бесплатное образование и медицина, статус сверхдержавы…. Однако сомнения в обоснованности своей политической позиции Испанец воспринимал чуть не как личное оскорбление. Поэтому Василий быстро перешел в его глазах в разряд опасных «политических еретиков», с которыми «лучше не общаться».

- Я что хочу сказать Василию…Ивановичу, - начал Испанец, бегая маленькими черными глазками по сторонам. – Мне кажется, и это на первый взгляд, кажется, что это не такая уж и важная проблема. Хотя на самом деле – это очень важно….

Василий с интересом посмотрел в его сторону и едва заметно ухмыльнулся.

- Это только кажется, что это несерьезно – на самом деле все это достаточно серьезно…. И это может принести вред….

- Да о чем вы? – наконец, не вытерпел Василий.

- Я хочу сказать, что вера – это личное дело каждого человека, и нельзя никого осуждать за то, что он атеист…. Или верующий, там…. Это личное дело каждого. И это очень важно, чтобы каждый это понимал…. И понимал, что это на самом деле важная проблема, хотя она кажется и такой маленькой и незначительной. Хотя все на самом деле важно….

Испанец всегда путался и повторялся, когда волновался. Это все знали, но не все принимали и «прощали». Вот и Василий сейчас стал слегка подрагивать от внутреннего смеха, добродушного, впрочем….

Но это не укрылось от глаз Испанца. Он опустил глаза, потом, кажется ни с того ни с сего, обратился к сидящей напротив него Евгении:

- А ведь он так и не понял, как это важно. А ведь это важно на самом деле – правда?..

Женька как-то неопределенно покачала головой, и было непонятно, то ли она поддерживает Испанца, то ли не согласна с ним. На самом деле она уже мучительно собиралась с мыслями о том, что скажет Василию, и плохо следила за словами Испанца и его полемикой с Василием.

- Мне кажется, что Василий Иванович…. Что главный недостаток Василия Ивановича, - начала она, - это безответственность. Он просто удивительно безответственен. Кажется, что он совершенно не отвечает за свои слова и поступки…. Слова в основном. Он так легко бросается своими словами, которые для него ничего не значат, и не подозревает, что часто в восприятии других людей – это камни и булыжники, которые их глубоко ранят и даже калечат…

Василий пытался настроиться на каждого, кто ему высказывал свое мнение. И это ему до Женьки в принципе удавалось. Ниловну и Испанца он воспринимал в несколько ироничном ключе, Петровича - в близком и родственном, а вот к Евгении ему как-то не удалось подстроиться. Она говорила, а он чувствовал, что не находил в своей душе соответствующей ниши для ее слов…

- А вслед за безответственностью, как бы вытекает из нее – это неспособность замечать страдания других людей и помогать им в этих страданиях. Он или совсем не видит, как другие люди страдают или не считает их страдания за страдания…. Удивительная бесчувственность!.. И даже, когда он все-таки замечает что-то не то и вроде как пытается помочь – помочь уже не может. Потому что помочь можно, только реально сопереживая, а он не сопереживает…

Василия особенно «напрягла» эта Женькина манера говорить о нем в третьем лице. Как будто она рассуждает о ком-то «отсутствующем». Он хотел сказать ей об этом, но удержался. Понял, что говорить по-другому о нем она или не может, или не хочет…

- Можно я скажу?.. - предложила сама себя Галка. Василий, еще не переваривший сказанное Евгенией, только поежился и, сложив руки в замок, уткнулся в них губами и подбородком.

Галке нелегко жилось весь этот год. Глубоко и «безнадежно» любя Василия, она наблюдала его сближение с Полиной, и не то чтобы ревновала – она никогда не представляла себя в роли реальной «соперницы» - но страдала из-за того, что Василию – она это ясно видела – было «плохо» с ней. Она ничем не могла помочь и даже боялась как-то помогать, чтобы он не растолковал ее помощь иначе, чем дружеское участие. Она только больше молилась за него…

- Василий Иванович, я тут согласна с Максимом Петровичем, вам не хватает любви к людям…. И с Женькой – вы не жалеете людей…. Но это как бы ваши личные особенности, которые, мне кажется, можно простить вам. А вот одно, что я чувствовала и раньше и еще раз – когда была на вашем уроке…. У вас, мне кажется, не совсем православные взгляды на женщину, на семью, на природу отношений между мужчиной и женщиной…. У вас, мне кажется, все свалено здесь в одну кучу – все смешано с грязью…. А ведь это не так….

Галка говорила внешне спокойно, даже пятна на ее лице не так ярко выделялись, но внутри у нее все бурлило от волнения. На этот раз ее выдавало не столько лицо, попеременно краснеющее и бледнеющее, а голос, ставший глубоким и глухим и звучавший с каким-то «надтреснутым надрывом»…

- А ведь в православии очень большое внимание уделяется семье, она считается малой церковью и ценится не меньше, чем монашеское житие. И все это, я боюсь, может негативно повлиять на учеников, на детей. Они могут от вас заразиться этим, может быть, вами самими плохо осознаваемым нигилизмом по отношению к семье и семейной жизни. Вот что мне кажется самым плохим…

Она, наконец, досказала и только теперь могла позволить себе дать место волнению –вся изошла красными пятнами. Если бы Василий попросил ее что-то прояснить из сказанного ранее – она не смогла бы. Ибо чувствовала, что у нее на какое-то время полностью пропал голос.

А Василий хотел что-то прокомментировать или просто сделать небольшой перерыв, ибо почувствовал, что зря согласился на «некомментируемые высказывания». Уж очень это тяжело - выслушивать последовательный негатив о себе без всяких попыток оправдания или хотя бы объяснения…. Он только открыл рот, чтобы сказать об этом, но «эстафетную палочку» уже приняла Юленька. Удивительно, как не сговариваясь, все выступали, словно в какой-то заранее установленной очереди и последовательности…

- Что я хочу сказать, Поделам…. Я тоже согласна с многими… Главная твоя проблема – ты никого не любишь!.. Никого…. Поделам, ты ведь и себя не любишь – вот что…. Ты вообще не умеешь любить в принципе, и не знаешь, что это такое – ЛЮБОВЬ!.. (Она выделила голосом и даже прикрыла глаза, когда произносила слово «любовь».) Хуже всего, что то, как ты относишься к себе, ты переносишь на других людей…. Ты решил, что ты плохой, ты – мазохист, да!.. И всех вокруг тебя – ты видишь их такими!.. Ты свою собственную черноту выливаешь и переносишь на всех окружающих!.. Да-да, Поделам – что ты смотришь?..

Василий действительно с удивлением смотрел на Юленьку, как бы не ожидая от нее такой глубины в рассуждениях.

- Почему ты ненавидишь себя?.. Ответь себе… Может, тебя твоя мама обидела в детстве, может, она тебя не любила… Я не знаю…. Но ты свою ненависть к себе несешь через всю свою жизнь…. И мне уже не интересно с тобой – ты повторяешься, ты груб, циничен и уже предсказуем…. Раньше, мне было интересно – что новенького он скажет, а сейчас я понимаю, что все, что он скажет – это пустяки…. Сейчас я уже все знаю заранее, где он будет грязь лить…. Да, секс, религия…. Это его коньки – и ничего нового он уже сказать не может или скажет пустяки…

В отличие от Галки Юленька говорила удивительно легко и свободно, словно рассуждала о погоде или других каких-то «пустяках»…

- И вот еще!.. Да я согласна с тобой, Галка. Детей к нему опасно подпускать. Они к нему тянутся, но он ничего кроме черноты своей им передать не может…. Он их просто может покалечить…

Юленька закончила свою речь, и все с невольным уважением посмотрели на нее. Но она сама, похоже, не осознавала на какие «высоты проницательности» взобралась, даже не ожидая от Василия какой-либо реакции на свои слова.

Следом подключилась Котик. Она в очередной раз перекрасила волосы. На этот раз в каштановый цвет с каким-то малиновым отливом.

- Василий!.. – сейчас она называла его по имени, хотя обычно в подобных обстоятельствах использовала фамилию. – Я многое поняла за последнее время и за то, время, пока побывала в декрете…. Для тебя люди – это даже не подопытные кролики, как сказал Петрович, а крысы…. Крысы, за которыми ты с удовольствием наблюдаешь, как они грызутся, поедают друг друга, и чьи трупы ты потом без всякого сожаления выбрасываешь на помойку…

Спертый и душный от пышущей жаром батареи воздух в кильдиме снова зазвенел напряжением. Котик говорила негромко, но слова ее вылетами из под стиснутых зубов как пули, а когда-то миловидное лицо приобрело отталкивающий «хищный» облик…

- Для тебя люди – это…. Да, подопытные животные. Ты их разделяешь, классифицируешь, скрещиваешь, снова разводишь по различным категориям: педагоги - не педагоги, масовцы – не масовцы, верующие – неверующие, изменяющие – не изменяющие, девственницы – трахальщицы….

Никто даже ради приличия не улыбнулся на грубость определения - всех заворожило какое-то «инфернальное» напряжение Котика…

- Причем, если кто попал в какую-то из твоих категорий, выйти из нее уже невозможно. Этот человек так и будет с твоим клеймом всю оставшуюся жизнь…. Ну, а если он вздумает вообще выйти из игры - ты его списываешь, как умершего и также легко о нем забываешь, как об умершей под хирургическим скальпелем крысе….

Она словно поколебалась немного: говорить – не говорить, но, кажется, решилась:

- Я когда три года была в декрете – ты ни разу не поинтересовался, как там у меня дела, и то, что я находилась несколько раз между жизнью и смертью – это тебя уже не волновало. Все – списанный человек…. И более того, ты уже благополучно строил планы, кого поставить на мое место, а когда я вернулась – недоумевал даже, что это она вернулась, и думал, куда же меня засунуть…. С глаз долой….

Василий, пытаясь сосредоточиться на словах Котика, вдруг почувствовал, как у него начинает звенеть в голове…

- Кто тебя поставил судьей над людьми?.. Самозваный мессия!.. «Я влезаю в души кому хочу и когда хочу!..» Влезет в чужую жизнь, расковыряет там до крови, а потом смотрит – что из этого получится. «Я-типа, сторонний наблюдатель…» А потом и вообще - интерес пропал, и дела нет, что там, где ты влез, где порвал, где поковырялся – успело отразиться на многих судьбах…. Судьбах людей, которые переплелись, стали родными, почти слили свою кровь воедино…

- Это ты о Ленке Ложкиной? - уточнил Василий. Он тщетно пытался справиться с нарастающим головным звоном.

- Да, о ней…. О нас!.. - почти злобно выкрикнула Котик. – Ты когда влазишь в чьи-то судьбы – ничем не жертвуешь, зато люди после этого вынуждены жертвовать очень многим…

Она откинулась на стуле и замолчала, показывая, что закончила со своим выступлением. Но «хищное» выражение на ее лице никуда не пропало.

- Слушайте, может, сделаем перерывчик? – предложил Петрович. Он видел, что с Василием опять творится что-то неладное.

- Ой-нет-нет! – запротестовала сразу Полина. – Я еще не высказалась…

Действительно, было похоже на то, что все заведенные пружины должны распрямиться, только тогда можно вновь начать их новое «взведение» или какие-то другие действия. Предопределенность ситуации почувствовал и Василий, поэтому только сжал зубы, собирая оставшиеся «моральные силы». В глубине души он знал, что должен все выдержать, хотя и испытывал тупую «звенящую» тяжесть в голове.

А Полина уже «рвалась в бой»:

- Я вообще-то не хотела участвовать в этой прочистке, думала, что не приду…. Но все-таки не смогла удержаться. Я очень не люблю разочаровываться в людях, но в последнее время что-то, Вася, я все сильнее в тебе разочаровываюсь…. Пытаюсь найти в тебе оправдание, и все больше разочаровываюсь. Как в человеке, как в педагоге, как в друге тоже…

Василий в этот момент поднял глаза на Полину и увидел, что она не смотрит на него. Ее небольшие «татарские» глазки бегали по чашкам и тарелкам с печеньем на заставленном столе, но ни разу не остановились на нем, даже мельком…

- Как в педагоге – это этот урок о сексе…. Но ведь это смешно, когда о сексе рассуждает человек, ничего практически о нем не знающий…. Девственник, можно сказать…. Причем, рассуждает с таким явно напыщенным видом, чтобы показать, что, мол, я знаю, о чем говорю – не подумайте…. Но эта фальш чувствуется и… это просто отталкивающее отвратительное впечатление… Я уже не говорю о словах, типа трахаться… Все это выглядит не только смешно, но и пошло. Да и опасно по большому счету…. Стоит какой-то девочке, той же Сашке Сабадаш пересказать своей мамочке, о чем и как с ними на уроке учитель разговаривает!..

- Не нужно, Вася, слышишь, так часто затрагивать интимную тему, когда ты о ней почти ничего не знаешь!.. – с новым жаром продолжила она после небольшой паузы и на этот раз мельком взглянув на Василия. – А у тебя восемьдесят процентов разговоров об этом…. У тебя же просто крыша уже поехала на сексе…. Я не пойму, к чему это ханжество?.. Где ты его набрался?.. Я же вижу, что тебе хочется быть нормальным мужчиной – быть с девушкой, спать с нею, в конце концов – а почему нет?.. А ты сам себе не даешь…. Ты как евнух – и хочется, и не можется…. Нет, ты хуже: тот и не смог бы, а ты - и можешь, и хочешь – а не даешь себе…

- Ему вера не позволяет, - вдруг глубокомысленно изрек Испанец. Василий с удивлением взглянул на него, но не успел осмыслить мотив сказанного, ибо неожиданно включилась Юленька:

- Кстати, по поводу веры. Вы что думаете, что он действительно любит Бога и ради него все делает?..

Юленька замерла на секунду с какой-то хитроватой улыбкой (Василию эта улыбочка показалась «дьявольской»). Все головы как по команде повернулись в ее сторону.

- Как бы не так. Он, знаете…. Он – боится Бога, но не любит…. Он смертельно его боится… Он, понимаете, как раб – под страхом наказания выполняет, что ему сказал хозяин – так и Василий…. Как раб выполняет все поручения Бога…. Да и если б его поручения!.. А то свои выдумывает – и думает, что этого от него Бог хочет…

Несколько секунд стояла полная тишина…

- Да, ты права, Юленька!.. – с каким-то усилием продолжила Полина. – Я хоть, честно скажу, не очень тебя, как говорится, долюбливаю, но тут ты полностью права. Не знает он, что такое любовь. И Бога своего он не любит – боится просто…

Полина еще раз отважилась взглянуть на Василия. Тот опустил голову и проделывал странные манипуляции со своими глазами – резко сжимая и разжимая веки, как будто боролся со сном. На самом деле он пытался управиться с головной болью.

- Я, кажется, последняя осталась, - подала голос Дариванна. Она внимательно выслушивала всех выступающих до нее, намеренно выбрав себе роль последней.

- Знаешь, что я тебе предлагаю? – обратилась она непосредственно к Василию. – Давай проведем один небольшой психологический тест по Фрейду…. Я буду произносить слова, а ты сразу будешь мне называть то, что первым тебе придет в голову. Договорились?..

Дариванна тоже в свое время закончила курсы психологов и при случае любила демонстрировать свою осведомленность в этой сфере.

- Хорошо, - согласился сразу Василий. Он действительно был рад хоть какой-то «смене деятельности».

Дариванна, откинувшись на стуле со слегка загадочной улыбкой, стала называть слова и после ответа Василия - немедленно предлагая ему новые:

- Война…

- Смерть.

- Семья…

- Женщина.

- Счастье…

- Любовь.

- Страх…

- Смерть.

- Работа…

……………..

Неожиданно Василий не смог ничего ответить. Он действительно несколько секунд ждал «подсказки», - ассоциации из своего мозга, но оттуда ничего не приходило. Василий с удивлением приподнялся на стуле, и уже, когда все вокруг начали смеяться, все-таки с усилием, но осознал пришедшую на ум «подсказку»:

- Школа!.. Школа – елочки!..

Но народ уже вокруг неудержимо веселился.

- Да, вот она, задержка по Фрейду. Видимо, не особо ты себя утруждаешь работой, Василий, - со смехом, потирая руки и разворошив себе по обыкновению брови, приговаривал Петрович. – Все как на ладони…. От старика Фрейда так просто не уйдешь.

Василий выглядел несколько смущенно:

- А что это значит, Дариванна?.. То, что я не смог сразу подобрать ассоциацию…. Это какой-то подсознательный зажим?..

- Не знаю – не знаю, - ответила та, довольная, поблескивая блестящими глазами. – Но обратите внимание на еще одну деталь. У Василия одинаковая ассоциация на два понятия: война и страх ассоциируются у него со смертью.

- Вот! – сразу включилась Полина. – Вот и вся твоя, Василий, вера!.. Верующий человек не должен бояться смерти. Не так ли?..

- Вот-вот, - поддержала ее Котик. – Для верующего смерть – это встреча с Богом. А раз он смерти боится, то и к Богу, видимо, идти не очень хочет…. Так, Поделам, вот мы и вывели тебя на чистую воду.

Василий хотел, было, ответить шуткой, но атмосферу всеобщей разрядки и веселья не поддержала Галка:

- Может быть, мы все-таки дадим Василию Ивановичу ответить на то, что мы о нем говорили…

И веселье тут же как по команде оборвалось. Все действительно повернулись к Василию и уставились на него, ожидая «ответа». Тому не очень хотелось вновь возвращаться в «напряженку», но это было по всей видимости неизбежно. И Василий подчинился.

- Я вообще-то всем действительно благодарен…. Высказались вы от души, как говорится…. У меня аж голова побаливает слегка…. Но от души – за что всем спасибо.

Василий пытался собраться с мыслями и никак не мог «зацепиться» - с чего начать.

- Я, правда, всего и не упомню…. Ну напомните, если что…. А вот – Галина… Ты говорила о семье, что я ее не почитаю….

Василий не заметил, что всех, разве что за исключением Петровича, неприятно удивило, что он в первую очередь вспомнил о замечаниях Галины. Это выразилось в каких-то досадливых полуухмылках. Хотя Василий, скорее всего, вспомнил о ней в первую очередь потому, что она напомнила ему о необходимости «ответа»…

- Галя, правда, не стоит делать никаких политических выводов из моих слов, что я там семью считаю грязью…. Нет, это не так. Но в одном ты права. У меня действительно нет перед глазами ни одного примера нормальных семейных отношений. То есть, чтобы я мог сказать: вот и я хочу, чтобы у меня была такая семья… Ни одного… Не только у себя, но и у друзей, знакомых – ни у кого…. Везде идут какие-то войны. Если муж и жена живут в согласии – то воюют с детьми. Если с детьми все нормально – то проблемы с родителями или по линии тещи – зятья…. В общем, нет полного мира нигде…

- Мне кажется, что для создания идеальной семьи нужно и свои какие-то усилия приложить, - строго заметила Евгения.

- Возможно-возможно…. Только я пока говорю о том, что есть…. Так, что еще?.. Вы все практически говорили о том, что я не люблю людей, рассматриваю их как кроликов, крыс, что я никого не жалею… Так?.. Кто это – Юленька, ты кажется, спросила меня, кого же я люблю…. И ответила, что никого. Ошибаешься…. Пацаны, и вы все ошибаетесь, считая, что я никого и ничего не люблю…

Василий выдержал паузу, а потом как-то обыденно и просто сказал:

- Я люблю Россию…

И не смог ничего сказать больше за почти всеобщим выдохом негодования и недоверия…

- Да что ты говоришь!..

- Тебе говорили, кого из людей!..

- Ты спишь с Россией что ли?..

- Не отмазывайся!..

Василий выждал, пока пройдет волна…

- Что бы вы не говорили, и как бы вам, может быть, ни хотелось другого, но я действительно ее люблю…. Вы тут семью приводили в пример. А я вам так скажу: если Россия погибнет, то меня уже никакая семья не спасет. Более того, я прокляну себя именно за то, что пока Россия погибала, я, вместо того, чтобы бороться за ее спасение, позволил себе увлечься какими-то семьями, женами, детьми, семейным счастьем…. Действительно прокляну!.. И себя, и того, кто сможет – если сможет! – соблазнить меня на это…. Увлечь меня приманками мифического семейного счастия…

- А если Россия выживет?.. – спросила Полина. Внешне ернически, но внутри с трудно скрываемым напряжением.

- А если выживет…. А если выживет, то может оказаться, что мне этого счастья и будет вполне достаточно!..

И опять его ответ потонул в недоверчивом гуле. Кажется, одна Галка, да еще, может, Петрович, не поддались этому «недоверию».

- Василий Иванович, а если здесь нет никакого противоречия? Можно и за Россию бороться и семью создать – откуда у вас такое противопоставление? – с напряжением в голосе, вся подавшись вперед к Василию, спросила Галина.

- Галя, я ведь реально смотрю на вещи…. Ну представь – заведи я семью, ребенок появится… Смогу ли я разве прокормить их на свою зарплату? Мне тогда придется уйти с работы, с любимой работы, где я осуществляю свое призвание…. Мне придется уйти и с выпученными глазами метаться, чтобы прокормить семью, как это делает большинство…

- Вот, Поделам! – с почти злобным удовлетворением подхватила Котик. – Трудиться не хочется. Напрягаться не хочется…. Вот о чем мы еще забыли сказать. Лентяй он, конченый лентяй!.. Скоро тридцать лет, а он так и сидит на шее у своей матери!.. Стыдобища-то какая!.. Не хотела бы я оказаться на ее месте…. С таким сыночком…

Василий с вымученной улыбкой хотел, было, отреагировать на эту реплику, но снова вмешалась Галка:

- Василий Иванович, но ведь вы же сами говорили и учили, и в Евангелии сказано, что не надо думать о пропитании, что Бог при необходимости прокормит и вас, и семью вашу возможную. А вы все-таки думаете!.. И причем считаете, что это невозможно – в вашем положении иметь семью, что вы не найдете средств ее прокормить…. Где же вера ваша?.. Вы на словах учите одному, а сами ведете себя…. как все…

Последнее «как все» Галка сказала как-то очень тихо, словно упавшим голосом – словно она действительно из-за этого «разочаровывается» в Василии, и тот это понял. Это Галкино «разочарование» подействовало на него гораздо сильнее, чем заявления Полины на этот счет.

- Супер, Галя!.. Супер!.. Ты в который раз меня изобличаешь и пристыжаешь!.. Ты одна меня любишь по-настоящему!.. Только на самом деле, видишь… - сначала восторженно вдохновился Василий, не замечая какой сильнейший смутительный эффект производят его слова на Галину, а потом улыбнулся как-то совсем легко и по-детски и добавил:

- Я ни на что не заморачиваюсь и ни о чем не думаю. Ни о какой семье. Это я просто так только строю конструкции разные гипотетические…. Не думаю я ни о какой семье – вот и все! Живу, как живется – как Бог дал…

- Да, Бог-то дал, да ты не взял!.. – как-то зло выдохнула Полина. Она с плохо скрываемым раздражением слушала всю эту «полемику» между Василием и Галиной. – Бог дал тебе виселку между ног, а ты ее использовать и не хочешь!.. Принципы у него видите ли!.. Не прелюбодействуй!.. А что у тебя уже крыша едет на этой почве – это как?.. Ты, кстати не ответил ничего по этому поводу…

- И вы, что – все так считаете? Что у меня крыша съехала на сексе?.. – обратился Василий к народу и получил почти единогласное подтверждение этого «тезиса».

- И ты, Галина, так считаешь? – адресовался Василий уже на этот раз персонально.

- Нет, я так не считаю! – с готовностью и даже с какой-то торопливой радостью ответила она.

- Ну вот, - казалось, совсем удовлетворился Василий. – Мне твое мнение на этот счет представляется самым важным.

- А как насчет того, что ты никого не жалеешь? Все – крысы и кролики… - не сдавалась Полина уже с почти откровенной злостью.

- Ну, это передержка немножечко… - начал, было, Василий, но вдруг словно сам же себя и перебил: - Хотя!.. Да! Бываю я иногда и суров и жесток – со стороны так наверно и кажется…. Но вы представьте себе картину…. Полководец на поле боя: впереди танки, и он посылает солдат со связками гранат против них – почти на верную смерть…. Скажете, жестоко он поступает?.. А как иначе!?.. Поймите, если Россия погибнет, не будет мне никакого оправдания, что я вас жалел, не стремился создать из вас бойцов, не посылал вас в бой под пули и раны…

- Ишь ты, полководец!

- Генерал, прям!..

Это почти одновременно покоробились и искривились Котик и Дариванна. Только Котик со злостью, а Дариванна – с лукавой улыбкой.

- Нет, я же говорила, что все будет бесполезно…. Он так ничего и не понял!.. – довела до конца свою мысль Дариванна.

- Нет, я еще больше разочаровалась в нем, - протянула Полина. – И уже жалею, что все-таки пришла…

- А что ему? – подхватила Юленька. – Он получил свою порцию всеобщего внимания – и доволен. Ему это от нас и было нужно…. Я больше ему ничего не скажу!..

- Пацаны!.. – почти со стоном протянул Василий. - Ну не будьте вы как дети малые, в самом-то деле!.. Я, правда, вам искренно благодарен за все, что вы мне высказали, но это не значит, что я должен сейчас упасть перед вами на колени, рвать на груди рубаху и кричать, что я изменюсь с завтрашнего дня…. Ну, смешно это!.. Это же простейшая детская манипуляция: «если ты не принесешь перочинный ножик, я с тобой дружить не буду...» Так и вы: «если ты не изменишься, больше мы с тобой говорить не будем…»

- А какой смысл тебе тогда, в самом деле, все это говорить? – спросила Дариванна.

- Чтобы дать мне информацию к размышлению…

- Всего-то!?..

- Да, а мы-то тут изгалялись…

- Хороший результат!..

Это снова посыпались реплики от Юленьки, Котика, Полины…

Максим Петрович как-то «ушел в задумчивость». Его немного поразила «глубина» некоторых высказываний о Василии, и он действительно не был готов стать «ни на какую сторону».

- Фу-у-у! – выдохнул Василий. – Тяжко…. Ну как вам еще объяснить?.. Представьте: психолог работает с клиентом и говорит ему: «Чтоб завтра ты начал вести себя так-то и так-то. Не будешь – все, ко мне больше не приходи!..» Или: «Не будешь – все, я с тобой больше не разговариваю!..» Ну, не абсурд ли?.. Да каждый уважающий себя психолог знает, что на любые изменения в личности требуются не дни – а месяцы и даже годы. И никогда он не станет делать таких ультиматумов, которые пытаетесь вы мне поставить: «Не изменишься – не будем больше говорить»…

- Ну, понятно все! – проговорила Котик. – Мы, кажется, говорим на одном языке, но понимаем друг друга по-разному. Поделам, ты не инопланетянин случайно? А то говорить на нашем языке научился, а вот понимать по-настоящему нет…

На этом и стали расходиться – в глубине души глубоко неудовлетворенные друг другом. Василию так и не удалось справиться с головной болью, по-прежнему отдающейся в голове противным металлическим звоном. Причина была понятна: эмоциональная атака, которой он подвергся, не могла пройти бесследно для самочувствия. Но раздражало его даже не это, а то, что действительно, как сказала Котик, они так и не поняли друг друга, хотя и говорили «на одном языке».

Правда концовка все-таки была скрашена одним любопытным эпизодом.

Испанец неожиданно для всех, опередив Евгению, взял из шкафа ее пальто на вешалке и, расправив его, помог ей одеться. Это вызвало волну веселого зубоскальства: старый «педофил» положил глаз на очередную «жертву». Женю стали предупреждать об осторожности и опасности от последствий подобных «ухаживаний». Но та не смутилась и стала отшучиваться, заявив, что Петр Сергеич «слишком стар», чтобы его опасаться, не подозревая при этом, как глубоко и больно «кольнула» его в самое сердце.

Но хоть какое-то развлечение на как-никак дне рождения все-таки…


ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ

Поделиться:

Задать вопрос
@mail.ru