В вашем браузере отключен JavaScript. Из-за этого многие элементы сайта не будут работать. Как включить JavaScript?

Издательство Учитель – лучшее учреждение дополнительного профессионального образования 2019 г.

Второе полугодие

Глава 2

А вскоре в начале февраля состоялся день рождения Евгении с ее «прочисткой».

Это уже была ее вторая прочистка. Но первая в прошлом году прошла, по мнению Василия, смазано. Он ее знал еще «недостаточно глубоко», и остальные также ограничились в основном поверхностными замечаниями и пожеланиями.

«Женька» (Евгения Сергеевна Парус) имела не очень благоприятный опыт своей ученической школьной жизни. Она всегда была типичной «круглой» отличницей со всеми вытекающими отсюда последствиями. Учителя пользовались ее преданностью и исполнительностью, мало заботясь о том, как это скажется на ее отношениях с одноклассниками. В начальной школе, где авторитет учителя у младшего школьника априори еще высокий, все было достаточно хорошо. Но уже в средней школе начались сбои, которые в старшей школе преобразовались в серьезные проблемы – практически полную изоляцию Евгении от своих одноклассников. Она словно бы застыла в своем «благоговейном уважении» к учителю, к «важности учения» - ценностям, усвоенным еще в начальной школе, и никак потом не изменявшимся. Даже учителя, беспощадно эксплуатируя Женькины способности, усидчивость и прилежание, потихоньку подсмеивались над ней. Поначалу скрытно. А потом и открыто. Дело дошло до того, что в 10-м классе ее «классуха» открыто поощряла травлю своей «ботанки Женьки», запираясь в подсобке со своими «приближенными», где курила с ними и обсуждала «эту дурочку». Пару раз бедной Женьке устраивали «бойкот» и один раз на классном вечере – «темную». То есть попросту впихнули в класс с выключенным светом и «отмутузили», закутав свои лица шарфами и платками. Причем, спроси их – они и сами не смогли бы вразумительно ответить, чем же им досадила Женька. Скорее всего, своей «правильностью», «коловшей» глаза и вызывавшей агрессивное презрение, круто замешанное на желании растоптать и унизить…

Другим «фактором», вызывавшим страшную неприязнь, было какое-то патологическое недоверие Евгении к мальчикам, да и вообще – к противоположному полу. Она не считалась в классе «уродиной» и поначалу вызывала определенный интерес у мальчишек. Те сначала дразнили ее, а потом, повзрослев, начинали заигрывать, но неизменно наталкивались на стену недоверия и «отторжения». Попробовав пойти с ней на контакт раз, другой, третий – и все с неизменным «отлупом», те, в конце концов, озлоблялись сами и начинали мстить «недотроге» как мелкими пакостями, так и открытой агрессией. Та отвечала им сдержанным, но все же гневным молчанием. Со временем даже лицо юной Женьки, если она обращалась к кому-нибудь из мальчиков, становилось похожим на серую каменную маску, еще и оттенявшуюся черными короткими волосами, уложенными в строгое каре. Разумеется, это не могло не вызвать в ответ соответствующего отношения.

Странно, что и в университете на первых порах стала складываться похожая ситуация. Ее «принципиальность» и «мужененавистничество» опять стали входить в противоречия с общими настроениями, господствующими в их группе, где юноши и девушки делились почти пополам. Ситуация стала грозить неприятным «дежавю», но неожиданно на помощь Женьке пришла Полина.

Какими мотивами было вызвано это сближение столь непохожих друг на друга девушек – объяснить довольно затруднительно. Действительно, трудно было бы подобрать двух столь противоположных по взглядам на жизнь представительниц женского пола. Одна – полная открытость, другая – полная изоляция, одна – «бери от жизни все», другая – «мне ничего не надо», одна – «чем больше мужчин – тем лучше», другая – «горели бы они все синим пламенем»…. Но, может быть, недаром говорят, что противоположности сближаются, и Полина с Евгенией сблизились, причем, настолько, что стали, без сомнения, лучшими подругами. Этой дружбе не помешало замужество Полины, и последняя даже одно время, когда ее муж служил в армии, жила у Женьки в доме. Причем, в одной комнате, и к тому же спали они на одной кровати.

Впрочем, видимо, каждый от этой дружбы получал что-то свое. Женьке не хватало открытости и раскрепощенности Полины, а той, в свою очередь, – «правильности» и принципиальности Евгении.

Поначалу, придя вместе в школу №..., их дружба еще более подкрепилась совместным преодолением трудностей «адаптационного периода». Они вместе страдали от разболтанности учеников и «наездов» Сирины, вместе прибились к массовке, вместе «зависали» у Петровича, вместе «задевались и терзались» Василием. Может быть, впервые именно по отношению к Василию пролег первый «водораздел» между ними. Правда, еще не водораздел, а как бы первая «трещинка». Полина почти сразу «запала» на Василия, а Евгения, может быть, единственная из всей массовской тусовки его недолюбливала. Она никак не могла простить ему его «грубости» и «хамства» по отношению к женщинам, хотя, казалось бы, за свою жизнь уже должна была привыкнуть к этому.

Впрочем, небольшие «личные мотивы» тут тоже присутствовали. Однажды, еще в самый первый год их работы в школе, массовцы после какого-то городского мероприятия зашли в кафе. Дело было ранней весной, все разделись, повесив куртки и пальто на стоящую у столиков металлическую вешалку-тумбу. Когда же стали уходить и одеваться, Василий, одевшись сам, снял пальто Евгении и хотел подать ей. Но та неожиданно развернулась перед ним и вышла наружу. Она и сама затруднилась бы ответить, зачем так сделала. Взыграло какое-то «женское чувство», желание «проверить» Василия… Ох, лучше бы она этого не делала!.. Тот не преминул воспользоваться ситуацией. В образе «холопа» он вышел наружу, держа пальто Евгении на руках, и стал на колени, комично причитая: мол, «барыня строгая…, ей польты подавай с колен только…» Все вокруг уловили двусмысленность произошедшего, Полина откровенно смеялась над приколом Василия и косвенно над «объектом» этого прикола, и это больно резануло Евгению.

Эта «трещинка» стала углубляться, когда Полина пошла на разрыв со своим мужем. Евгения была резко против, она искренно и «до слез» оплакивала их разрыв, жалела «пострадавшего Георгия» и в отличие от Полины была способна чувствовать его боль и мучения. Странно, но может быть, впервые в этой ситуации она «пожалела» мужчин и взглянула на них другими глазами – как на людей, тоже способных к переживаниям и страданиям.

Еще одна грань их формирующегося «отчуждения» обозначилась в религиозной сфере. Женька выросла в семье, где религиозным вопросам не придавалось сколько-нибудь существенного значения. Отец и мать были, что называется, «равнодушны», а бабушка вообще была «воинственная атеистка», в советское время закончившая институт марксизма-ленинизма и, кажется, навсегда впитавшая в себя дух яростного неприятия любого «религиозного дурмана». Однако благодаря стараниям любимой и уважаемой тети (к настоящему времени уже умершей) Евгения все-таки была почти «подпольно» крещена и имела смутные представления о православной вере.

А в школе №... не без влияния Петровича в ней произошел «духовный переворот». Она сначала пошла в храм, что называется, «ради интереса», по зайдя под своды Андреевской церкви, неожиданно почувствовала себя, «как будто она дома». Первая исповедь и причастие дались ей вместе с бурными слезами и принесли удивительное чувство «внутреннего освобождения». Как будто с души ее была снята какая-то жуткая давящая печать, уродовавшая ее жизнь многие годы.

Особенно много «духовного плода» принес прошлый год, когда Евгения замещала бывшую в последнем году декрета Котика (предыдущие два года ее замещала Дариванна, пока сама не ушла в декрет). Она твердо была уверена, что если бы не «помощь Свыше», она никогда бы не выдержала той невероятной тяжести, которая на нее обрушилась.

А пришлось ей действительно не сладко. Учителя, воспользовавшись молодостью и неопытностью Женьки, «забили» на все, на что можно было забить, если это входило в компетенцию Евгении и не грозило им «никакими» последствиями. Мало того - они свалили на нее еще и большую часть своих «принудиловок» - обязательных посещений городских мероприятий. И вот та, бедняжка, ходила вместо классных руководителей по два-три раза в неделю с их детьми на не один раз просмотренные спектакли и уже набившие оскомину музеи, по которым при желании уже сама могла бы провести экскурсию.

Кружелица, казалось, не замечала почти смертельного «надрыва» своего заместителя, разве что не ночующего в школе (впрочем, пару раз ей приходилось делать и это). Более того, она заставила ее саму участвовать в городском конкурсе «Учитель года» (там, где в прошлом году заняла третье место Маева.) И в его «полном» варианте - сначала в «школьном этапе», где Женька заняла первое место, а потом – в городском.

Но здесь произошел сбой. Во время одной из бесконечных репетиций и муштровок (а Перцов именно так настраивал участвовавших в конкурсе учителей – чтобы они «выкладывались по полной»), у нее случился сердечный приступ, и ее на «скорой» доставили в больницу. Кружелица не без досады дала «отбой» с «учителем года» и в кулуарах делилась с Сириной своим недоумением: как у «такой молодой» могут быть проблемы со здоровьем…

Итак, Женька мужественно, уповая лишь на «помощь Божью», дотащила свою «каторгу» организаторства и в августе сдала дела вышедшей из декрета Котику. И последние полгода она как бы «отходила». Больше погрузилась в классное руководство (а в прошлом году ей в довершение ко всему еще и поручили пятый класс), больше уделяла внимание урокам, не забывая и о своей «духовной жизни».

Не так давно она вместе с Василием, Петровичем и Галкой была в таком памятном ей Андреевском храме, где молилась в том числе и за свою подругу Полину, на дух не переносившей «всяких там толстозадых попов с золотыми крестами на жирных пузах». Евгения хоть и недолюбливала Василия, но без всяких колебаний соглашалась на его «прочистки», воспринимая их как своеобразное преломление евангельских повелений – «обличайте друг друга»…


Однако и на этот раз «прочистка» Женьки оказалась смазанной. Василию нужно было обязательно сегодня попасть на всенощную в храм, где он хотел заказать панихиду по умершему 9 дней назад его школьному другу. Поэтому на этот раз, вопреки обыкновению, он попросился «высказаться» первым.

Февральский предсумеречный сероватый свет заполнял небольшое пространство массовского кильдима какой-то разбавленной молочной бледностью. На древке школьного флага, засунутом на крыши стоящих вдоль стены шкафов, висело забытое кем-то грязноватое полотенце, а цинковые ручки уже расхлябанных дверей тех же шкафов едва поблескивали «залапанной» матовостью. Вокруг стола сидел обычный круг масовцев за исключением приболевшего Петровича.

- Ну что, секта педомассов почти в сборе…. Женька-Евгения, are you ready? – вопросил Василий, обыгрывая продолжающие муссироваться толки о новой открытой им в школе секте. – Не будем терять время, а то, как говорят у нас в Нью-Йорке, – «time is money», и эти «таймы» у нас не задерживаются…

Василий смотрелся подтянуто и свежо, вопреки обычному «февральскому депрессняку», часто поражающему учителей во время самой длинной учебной четверти.

- Женька, что же я хочу тебе сказать?.. Именно как христианке…. Ты вообще, когда только прибыла в школу, я подумал, что – вот очередная пепсинная представительница…. Особенно я, помню, мне бросился в глаза один случай… Тогда - я уж и не припомню, когда – зашел разговор, не пойти ли в храм в воскресенье. И ты тогда – такая: «Ой, нет, в воскресенье не могу – парикмахер прийти должен…» Или ты – к парикмахеру…. Не помню уже. Но дело в другом…. Ты - мало того, что поставила на одну доску такие абсолютно несовместимые понятия и занятия, как хождение в церковь и хождение в парикмахерскую – ты еще и второе предпочла первому…. Да, подумал я тогда, этой девочке предстоит долгая дорога в дюнах, прежде чем она поймет что-нибудь в этой жизни…

Во время рассказа Василия «о парикмахерской» Евгения досадливо заерзала на стуле, издав характерный «хмык насмешливого стыда». Ей действительно было неприятно напоминание об этом эпизоде, тем более, что это была правда.

- Но к твоей чести, - продолжил Василий, - развивалась ты довольно стремительно. Именно в духовном плане. И тут мне нечего сказать, кроме слов уважения…. Нечасто видишь, как девушка твоего возраста, почувствовав, где лежит истина, делает такие такие твердые шаги по направлению к ней…

- И не часто Поделам кого-то хвалит, - зацените!.. – вставила Полина. Она как-то досадливо поморщилась, услышав слова одобрения по поводу духовного развития Евгении, но тут же поспешила поддержать ее и заодно тонко укорить Василия.

Василий как-то строго взглянул на нее и продолжил:

- А вот еще одна твоя фраза заставила меня занедоумевать уже совсем недавно, в начале этого года. Ты сказала, что мне уже 25-ть лет, пора, дескать, подумать о замужестве…. А в это время как раз – помните? – у нас на пару недель появился этот новенький англичанин…. Как его?.. Груздев что ли?.. Но он только нюхнул пороху и сразу свалил, когда понял, куда попал…. А ведь ты сразу засуетилась по его поводу…. Как же – кандидат в женихи как-никак?.. «А вдруг?.. А может – вот оно, мое счастье?..» Ну, так вот…. Женька, ты понимаешь, что так говорить, это все равно, как какая-нибудь безмозголовая и головоногая девочка (этот термин Василий сам придумал и порой употреблял его в качестве характеристик отдельных учениц) скажет: «Ой, мне уже 15-лет, а я еще ни с кем ни целовалась…. Ой, мне уже 18 лет, а я еще ни с кем не трахалась!..»? Понимаешь – по сути это одно и то же!?.. Не может настоящая христианка привязывать замужество к какому-то возрасту. Это вообще не ее дело – когда Бог захочет, тогда и будет, или вообще не будет, если Он не захочет…. А суета по поводу жениха – это вообще унизительно…. Унизительно для христианки…

- А что тут такого? – встрепенулась Юленька. - Я не пойму, Поделам, что тут унизительного?.. Ждать пока к тебе в дом придут и позовут под венец? Так что ли?..

- Она и так нигде не ходит, не гуляет…. Я не могу ее даже в бар с собой взять, хоть разок зайти – хотя бы пива выпить, хоть чуть расслабиться…. Ей вообще негде и не с кем познакомиться…. Где искать?.. Сколько же ждать?.. – солидаризировалась с Юленькой Полина. Обычно она презрительно помалкивала на ее слова, но тут не могла не поддержать.

- В том то и дело, что христианке никого искать и ждать не нужно. Бог Сам пошлет того, кого нужно и тогда, когда нужно…. И вообще, - внезапно оживился Василий, - Женька, ты, если хочешь быть настоящей христианкой, должна напоминать женщинам об одной великой ошибке, которую совершают 99 процентов из них. Девяносто девять процентов, а может даже и больше!.. Я уже говорил об этом. Они думают, что привязаться к какому-нибудь мужчинке важнее, чем привязаться к Богу…. В результате они не получают ни того, ни Другого…. Это просто роковая ошибка!..

На этих словах как-то замерли все «присутствующие дамы»: Полина, Юленька, Галка, Котик, Ниловна…

- И ты, - вновь подогнулся в сторону Женьки Василий, - едва ли не была готова пойти по этому же гибельному пути, засуетившись по поводу этого англичанина…

- Да, ничего она и не суетилась! Ишь придумал… Досадно, видно, стало!.. – начала, было, «шпилить» Ниловна, но Василий приостановил ее, подняв руку…

- Алина-Калина, Ниловна-Этиловна, подожди…. Дай договорю – а то времени мало.… А впрочем, ты права – да, мне досадно…. Досадно, когда Христа предпочитают кому-то другому, и предпочитают сами же христиане…. Женька, вспомни: «Кто любит отца, мать, сына дочь…» а также можно добавить – «мужа, жену» - «больше Меня, тот недостоин Меня»…. А ты уже готова была предпочесть какого-то неизвестного чудика…

- Василий Иванович, - не выдержала наконец сама Евгения, - вы мне что – в душу заглядывали? Вы что!?.. По какому праву вы делаете такие выводы? Что это за хамство?..

Лицо Женьки стало вновь походить на каменную маску, только на этот раз оно было розовым от внутреннего гнева…. Василий внимательно посмотрел ей в глаза.

- Юпитер, ты сердишься, значит – ты не прав…. – осторожно процитировал он и сделал паузу…. – Я ведь не хочу тебе намеренно, как ты говоришь, хамить…. Я просто сказал то, что увидел…

- У вас, видимо, были проблемы со зрением…. – по-прежнему жестко отвечала Евгения, едва сдерживая внутренний гнев.

- Ну-ну, может быть, может быть… - примирительно подтвердил Василий. – Но у меня к тебе есть еще одно замечание, так сказать…. И тоже довольно серьезное.

Он вновь замолчал, желая получить приглашение на «продолжение», но Женька молчала, так же жестко глядя ему в глаза.

- Так я скажу все-таки?.. Ты как-то еще жаловалась на свою зарплату. Мол, маленькая, никуда не годится…. Говорят, даже метала громы и молнии по этому поводу…. Я, правда, сам не видел, но рассказывали….

Это Полина недавно рассказала Василию, как «разъярилась» ее подруга по поводу снятой с карточки недавней зарплаты. Она рассказывала со смехом и с шутками, вовсе не видя в этом никакой крамолы, и не подозревая, что тот может сделать из этого какие-то далеко идущие выводы…

- И здесь ты тоже идешь на поводу у маловеров и язычников…. Опять мне придется процитировать тебе евангельские слова Иисуса Христа: «Не заботьтесь, что вам есть, что пить, во что одеться, ибо обо всего этого ищут язычники, а Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом…. Ищите прежде всего Царства Небесного, а это все приложится вам…» Приложится – понимаешь?.. Об этом не только нельзя гневаться, что само по себе грех, но даже думать не надо - не заботиться, так как…

Но Василия уже разом перебивали почти все сидящие в кильдиме:

- Это что – лежать на печи?..

- Да, и с неба спустятся кущи небесные…

- Что за чушь?!..

Василий чуть переждал бурю возмущения и сказал с хитрой улыбкой:

- Слышала сейчас крики маловеров и язычников?.. Вот, где пролегает водораздел между верой и неверием, между верой и маловерием…. Именно здесь. Вот она – еще одна трагедия даже верующих людей. Они верят в Бога, но не верят Богу…. (Он выделил голосом.) Не верят в Его Собственные Слова…. Он ведь ясно сказал: «Не заботьтесь!..», а они все равно хотят заботиться и думать…. Но Он же сказал раньше: «Нельзя служить одновременно Богу и мамоне»…. Кто заботится о еде, питии, одежде, тот перестает заботиться о поиске своего места в Царстве Небесном…

- Да, Поделам! Хорошо тебе говорить – прописался ты у своей старухи-матери на шее…. Не стыдно тебе – а?.. Матери сколько твоей – небось уже к шестидесяти – а она все тебя поит и кормит – а?.. Это благодаря ей ты сейчас разглагольствуешь о «не заботьтесь», я бы посмотрела, как бы ты запел, если бы она перестала тебя кормить – а?..

Это раздраженная Ниловна снова «вступила в бой» с Василием…. Но тот уже «не велся».

- Ну ладно, пацаны, нам пора!.. Точнее, мне…. А ты идешь?.. – Василий неуверенно обратился к Полине.

- Пойдем, ладно!.. Ох, ответила я бы тебе при всех, но уж ладно – и одному отвечу…. Женька, не бойся – я за тебя ему врежу по первое число…. – отрапортовала Полина, и они, наскоро одевшись, покинули кильдим, где еще какое-то время «улегались» волны возмущения. Но постепенно градус обсуждения спал, и пошла мирная беседа «ни о чем». Евгению еще поздравляли во время нескольких тостов. Впрочем, все чувствовали, что Василия все-таки не достает. Только он так мог, что называется, всех «зацепить за живое» и потом еще долго «не отпускать»...


А на улице, по дороге на остановку, между Полиной и Василием разгорелся с необычайной силой один из споров, которые они часто вели в последнее время – на церковно-вероисповедную тематику. И как всегда нападала Полина, а Василий «отражал» эти нападения. Вот и сейчас сначала Полина продолжила яростные атаки по поводу «не заботьтесь», чуть позже перейдя и на другие темы:

- Где, откуда ты взял, что нужно исполнять все эти дурацкие церковные обряды?.. Почему я не могу просто выйти в поле и обратиться к Богу, или вот даже хоть сейчас – здесь же?.. Ты сейчас идешь заказывать панихиду - а кто тебе сказал, что это нужно делать, что в этом есть какой-то смысл, и что это в самом деле поможет твоему умершему однокласснику?.. Я сама только месяц как с похорон…. Как вспомню, так вздрогну…. Эта когорта бабок с постно-черными лицами…. Свечи поставить так, зеркала занавесить, водку в стакан налить, хлеб положить, за гробом не ходить, к гробу родственникам не прикасаться, землею посыпать, венец положить…. А потом как начали читать…. Как там называется?..

- Псалтырь наверно…

- Да-да, псалтырь и выть по временам – так, что и нам всем в могилу захотелось…. К чему все это?..

- А ты что хотела – чтоб твою бабку – раз, и как собаку взяли - в ямку скинули и зарыли?..

- Нет, не так…. Ну отпели бы в Церкви – это я еще понимаю…. Хотя нет, и это не понимаю – в Церкви гробы?.. Все это не вяжется…. А ногами вперед – назад?.. Иконку вложить, свечку затушить и домой принести…. Хлеб с яйцами оставить…. Конфеты раздать…. Извращения все сплошные…

Полина, возбужденно дыша морозным паром, и едва не забегая наперед Василия, жестикулировала правой рукой, помогая себе описывать все «извращения». Она была одета в короткую молодежную дубленку с кожаным верхом, которая очень шла ей, оттеняя осветленные недавно волосы, чуть выбивающиеся из-под знакомой шапочки с помпончиком.

В конце января, наконец, выпал обильный глубокий снег, который покрыл дома и деревья густыми нависающими попонами и шапками. Некоторые места улицы уже были раскатаны ребятишками в иссиня-черные ледяные дорожки, длинными бороздами рассекавшими утоптанную серовато-белую корку снега. Проходя мимо них, то Василий, то Полина не отказывали себе в удовольствии «прокатиться», что на время снижало остроту спора…

- Я впрочем, отчасти соглашусь с тобой. Много тут прилепилось разного рода языческих примесей и суеверий… - возбужденно дыша, выдохнул Василий, прокатившись по очередной темно-синей ледовой полоске. – Но ты пойми, что главные церковные таинства – а их всего семь…. Как крещение, причащение, исповедь, соборование…. Они все имеют прообраз в Евангелии…. Всегда в них можно найти это евангельское зернышко, из которого они выросли…

Василий оживился от собственного сравнения и с воодушевлением продолжил:

- Понимаешь, раньше были зернышки, а через две тысячи лет стали большими ветвистыми деревьями…. Но это именно потому, что эти зернышки были живыми и не могли не расти – раз живые…. За эти годы уже много на этих деревьях и сломанных и сухих веток, но все-таки они, эти деревья, живые…. И именно потому, что корни их – в Евангелии…

- А ты посмотри на попов…. Как они выглядят? Разве они похожи на Иисуса Христа? Тот был худенький…. А эти – толстые, жирные, брюхи чуть не под ноги стелятся…. Что это?.. Как это объяснить?.. И они еще что-то там говорят о посте…. А сами толстые как боровы…

- Ну, это как раз несложно объяснить.

- Да?!.. Удивилась Полина. – Ну-ка, ну-ка!.. И как же?..

- Все очень просто…

Василий хотел проехаться еще по одной накатанной дорожке, но удержался от «искушения» в виду неподдельного интереса Полины.

- Все из-за неправильного питания…

Полина засмеялась своим частым дробным смехом, во время которого обнажались ее мелкие белые зубы, похожие на жемчужные скобки.

- Именно!.. Питаются они явно неправильно…. Набивают брюхи до невозможной степени. Желудки у них растягиваются и с каждым разом требуют все больше и больше…

Василий сам улыбнулся:

- Нет, ты не правильно поняла. Неправильно – не в смысле много, а в смысле регулярности…. Например, когда священник служит литургию и причащается, он, разумеется, перед этим не завтракает…. А после литургии, как правило – молебен, так что первый раз ему поесть удается уже ближе к обеду…. А потом – после вечерней службы, а это где-то часов в восемь – поздновато по всем диетическим канонам…. Вот и получается, что режим…. Вот - нашел слово, что неправильно – режим питания у них неправильный…

- Да не гони ты!.. – не удовлетворилась ответом Полина. – Жрут они просто много!.. Вот и все. Мне как нужно было похудеть, так я стала есть в два раза меньше – и похудела. Так и они – захотели бы похудеть, похудели бы… Чем ходить такой бочкой, я бы все сделала, - но только не это…

Василий слегка затрясся от смеха:

- Ну да, попы, как ты говоришь, меньше озабочены своим внешним видом, чем ты. Но я думаю, это скорее нужно им поставить в заслугу, чем в укор. А что касается обжорства – а из твоих слов вытекает, что, раз они в большинстве своем такие толстые, то они – жуткие обжоры…. Но, поверь мне, процент обжор среди них явно не больше, чем среди мирян…. Я тебе еще раз повторю – дело в режиме, в неправильном режиме питания…. К тому же спорту и фитнесу они тоже меньше уделяют внимания…

- Хорошо, а что ты скажешь по поводу этой невероятной роскоши?.. В храм зайдешь – в глазах рябит…. Все разодеты в золото, парчу…. Ходят так важно, как небожители…. И в руках тоже – ну если не из золота, то явно не простой металл…. Все эти кадильницы, как там?.. Потиры…

- А как ты хотела?.. Православная служба она как бы прообраз Царства Небесного… Она, пусть и в слабом виде, но все-таки показывает будущее райское великолепие и совершенство…. Все эти города из хрусталя, жемчуга и золота, представленные в Евангелии как Небесный Иерусалим…. Кстати, по истории ты должна знать, что когда наши послы при князе Владимире выбирали веру, они были поражены именной этой внешней красотой…. Они, разумеется, ничего не понимали – служба в Константинополе была на греческом языке – но внешняя красота и внешнее великолепие их просто поразили и покорили…. И это не зря…. Неспроста. Славянская душа чутка к красоте….

Василий на секунду отвлекся и, приобняв Полину, указал ей на припушенный инеем куст вечнозеленого самшита, росший между двумя залепленными снегом сосенками.

- Смотри, красота…. И здесь – красота…

И действительно – на густых мелких листочках подстриженного куста лежала белая шапка снега, приподнятого в середине и чуть пологого к краю. Темно-зеленые листочки самшита особенно оттенялись на белоснежно-серебристом фоне чуть подтаявшего снизу снега, как будто бы каждый был забран в хрустальную подвижно-ртутную оправку. Кое-где было даже видно, как постепенно осуществлялся этот переход снежной «попонки» сверху листочка в ледяной панцирек – к его середине и далее - до черной ножки в ртутно-серебристом потеке ледяных капелек.

- Супер!.. Вышка!..

Василий отогнул пару веток к низу, и снежная шапка разом просела в середине и стала осыпаться со снежно-рассыпчатым серебристым звоном внутрь, обнажая темно-зеленый частокол мелких листочков, похожих на лаковые зернышки.

- Я тебе рассказывал, как я вначале и довольно долго был среди протестантов…. Те, кстати, так и поступили, как ты, видно, хотела…. Взяли и обрезали все двухтысячелетние деревья обрядов и таинств почти до голых пеньков. И даже большинство их выкорчевали совсем…. Оставили только крещение и причащение, но и те до невозможности обрезанные…. И что?.. А голо стало – некрасиво и голо. Ни глазу, ни слуху, ни нюху не за что зацепиться…. Я не хочу бросать в них камень – в свое время они мне многое дали – я через них обрел веру…. Но со временем почувствовал, что чего-то не хватает…. Да, красоты не хватило! Мне, моей поэтической душе не хватило красоты!.. Вы-и-и!..

Василий вдруг гикнул и, слегка оттолкнув Полину в сторону, пронесся по ледяной дорожке. Та тоже бросилась вслед за ним, и в конце дорожки, налетев на Василия, едва не сбила его с ног. И чуть не упав, стала спихивать его с продолжения ледяной трассы:

- Прочь, ревнитель православия, защитник алчных и жадных до денег священников!..

Василий уже хотел, было, обратить все в шутку, но слегка наморщив брови из-под небольшой меховой кепки с отвернутыми «ушами», спросил:

- Ты это к чему?..

- А к тому, что стыдно должно быть нашим батюшкам разъезжать на иномарках…. И каких только не увидишь!.. Мимо храма идешь – как на автосалоне…

- Ладно, не завирай!.. Где ты могла такое видеть?

- Видела!.. У нас в Курской батюшка на таком внедорожнике ездит!..

Василий хмыкнул:

- Потому и ездит на внедорожнике, что у вас там дорог нет…. А вообще, что ты думаешь, - он это на деньги, собранные с прихожан, купил?.. Наивная!.. Этих денег редко хватает, чтобы храм содержать в порядке. Спонсор какой-нибудь пожертвовал – вот и все…

- Ну-да, да…, жертвуют люди, а куда им деваться?.. Жертвуют по прейскурантам и расценкам…. Знаешь, сколько у нас венчание стоит – полторы тысячи. Отпевание - две… Да и крещение где-то так. Причем, это только сразу – возьми и выложи. А всякие там платочки, свечки, иконки, крестики – все это еще на не меньше накапает…. Вот тебе и добровольные пожертвования. И в храме без денег нечего делать….

- Это ты с чего взяла?

- А что – где свечку возьмешь? Разве ее бесплатно дадут?..

- Ну, молись без свечки – никто тебе слова не скажет…. Если на свечку зажала…

Но Полина, кажется, пропустила последнюю «шпильку».

- А мама мне недавно рассказывала – и смех и грех…. Зашла она в один храм. А там, внутри фреска, как Христос изгонял торгующих из храма. И вот те раз!.. Как раз под этой фреской – церковная лавочка, где и идет торговля всякими церковными причиндалами…

Василий не удержался от смеха:

- Да, забавно!..

Но просмеявшись, снова возвратился к «теме»:

- То, что торгуют и внутри храма – это, может, действительно не совсем хорошо. Но тут только два пути – или торговать, или вернуться к ветхозаветным правилам, - как сейчас у протестантов – платить десятину. Ты, готова, скажи, десятую часть всех своих доходов отдавать церкви?..

Полина слегка замялась…

- Вот, не готова…

- Я бы, может, и готова была, если бы действительно верила в церковь и считала себя ее членом…

- А что тебе мешает себя считать ею?..

- Да все то, что я тебе описала. Поэтому я и не в ней…

- Вот, очень точные слова!..

Василий снова оживился и сдвинул шапку чуть в бок, пытаясь почесать себе один из висков.

- Ты действительно вне Церкви, потому и судишь о ней со стороны так строго и сурово. В этом как раз и беда!.. Я бы, к примеру, назвал еще много недостатков – и гораздо серьезнее, чем ты мне привела…. Но в чем разница?... В том, что я внутри, а ты снаружи. Для меня Церковь – мать, для тебя – мачеха…. Причем, еще и злая. А если Церковь – мать, если ты внутри нее, ты и судить ее по-другому будешь…

Василий нагнулся и набрал полную пригоршню белого рассыпчатого снега.

- Вот представь свою мать…. Представила? Наверняка ты в ней знаешь массу недостатков, гораздо больше, чем я или еще кто-либо…. Так? Ты же знаешь, что она не идеальна, но это твоя мать…. А значит, самая лучшая и замечательная, которую ты ни на кого не променяешь…. Так?..

Василий хрустел снегом на раскрытой розовой ладони, превращая его в розовато-фиолетовый комочек…

- Вот так примерно и в отношении к Церкви. Когда ты внутри нее, когда она тебе настоящая мать, а не мачеха, тогда ты, хоть и видишь в ней ее недостатки, они не надрывают и не напрягают тебя. Ты их легко объясняешь и прощаешь…. А вот, когда ты снаружи, - вот, как ты рассуждаешь, тогда – да…. Тогда суд без милости…. Церковь – и такая, и сякая…. Потому, что это на самом деле чужое для тебя, а не родное… Родное не судят…

Они тем временем пришли к торцу улицы, упиравшемуся в памятную им пятиэтажку со знакомым темно-синим пластиковым навесом под вывеской парикмахерской. На этот раз навес этот был покрыт густой шапкой снега, иссиня-белого в неясном свете начинающихся зимних сумерек. Прямо к ступенькам, уходившим в глубину цокольного этажа, вела еще одна раскатанная, уже черная от просвечивающего под ней асфальта ледяная дорожка.

- Чур, я первый! – внезапно закричал Василий и с коротким разбегом заскользил по ней. Проскользив до первого порожка, он развернулся и швырнул в Полину, наконец смятый грязно-фиолетовый, текущий сквозь пальцы снежок, потом расставил руки и крикнул:

- Ну, вперед, внецерковная дочь пламенных страстей!..

Полина разбежавшись, стрелой пролетела по черному льду и буквально врезалась в улыбающегося Василия. Тот подхватил Полину, но не удержавшись, опустился с ней на первую ступеньку короткой лестницы ко входу в парикмахерскую. Его черная с меховым капюшоном куртка сразу «обляпалась» белыми пятнами и полосами наметенного на порожки снега. Раскрасневшееся лицо Полины оказалось чуть ниже слегка опушенных инеем усов Василия и дохнуло на него одновременно морозной свежестью и затаенной горячей страстью. Василий почти инстинктивно наклонился к ее губам и их лица слились в долгом поцелуе…

Так почти всегда и заканчивались их споры в последнее время. Каждый оставался при своем, каждый как бы убирал сторону все мешающее сближению, и все примирял поцелуй.

Но через некоторое время споры возобновлялись. Никто не хотел отступать со своих позиций. Полине казалось абсурдным, чтобы мужчина придавал такое большое значение «абстрактной» вере и ревновала Василия к ней. Ей было непонятным, почему Василий даже в ее присутствии не может «полностью» забыть о Боге, о Церкви, о «всей религиозной чуши», как она выражалась. Иногда ей даже казалось, что тот просто «играет» с ней всеми этими понятиями, пытаясь вызвать в ней ревность, но когда она «велась» на этот, в принципе, понятный ей мотив, оказывалось, что Василий и не думал играть. И это ввергало ее в недоумение. И в который раз подрывало веру в себя, веру в свои «женские чары», не способные окончательно «свести мужчину с ума».

Василий же со своей стороны тоже упорно боролся и не мог примириться с «неверием» Полины. Поначалу ему показалось вовсе нетрудным «обратить» ее, но после нескольких подобных «жарких» споров, он понял, что переоценивал свои способности к убеждению и податливость Полины. Он тоже поначалу воспринимал «неверие» Полины как своего рода игру и охотно поддавался ей, «оттачивая» на ней свои аргументы и доводы. Но чем дальше, тем больше ее упорство стало приводить и его в недоумение. И это при том, что он чувствовал, как все больше привязывается к ней. Он начинал смутно осознавать, что за ее неверием стоит нечто большее, чем просто бравада и желание показать, что и «мы, мол, сами с усами», но что это такое и насколько с этим можно справиться, не понимал. И в то же время он ощущал явное физическое влечение к Полине, и это раздвоение, когда плоть желала сближения, а дух и разум шептали о своих опасениях и волновали душу неясными предчувствиями, изводило его…

- Ну что, может, все-таки пойдем вместе?.. – неуверенно спросил Василий, когда они еще некоторое время посидели под все сильнее темнеющим навесом.

- Нет уж, топай в свою церковь один…. Раз она тебе так дорога…. Бог, видимо, ревнует меня к тебе и отзывает поскорее в свой домик…. Как бы мальчик чего не натворил – ай-ай-ай!..

Период «любовной передышки» закончился, снова назревала конфронтация. Но Василий не стал вступать в нее. Он встал, осторожно приподняв Полину с колен, стряхнул снег с куртки и джинсов, потом, повернувшись к ней, отдал ей двумя пальцами по-военному честь и поспешил к остановке.


* * *

Василий стоял в полупустом храме на субботней всенощной в правом углу храма, недалеко от Распятия.

Это вообще было его любимое место в храме св. Александра Невского, куда Василий чаще всего ходил на службы, хотя это был не самый близкий – «окраинный» храм, для него, живущего в центре города. Он заказал все необходимое для поминовения – панихиду, сорокоуст, подал записку на завтрашний молебен о новопреставленном рабе Андрее.

После обхода с каждением очень старенького батюшки в небольшом храме долго не расходились сизые клубы душистого ладана, чей терпкий кисловато-сладкий запах Василий ощущал с щемящей грустью. Он старался поглубже вдохнуть в себя эту сиреневую дымку, широко расправляя легкие и при вдохе напряженно трепеща ноздрями.

На самом деле Василий не сразу стал таким строгим «ригористом» и защитником «православных обрядов», каким представал в спорах с Полиной. Первые годы, только уйдя от протестантов, он позволял себе значительные «вольности». Так, например, не находя этому прямого евангельского подтверждения, он никак не мог смириться с обязательностью исповеди перед причастием. Однажды так и пошел причащаться – безо всякой исповеди, только «почитав Евангелие». Но священник, собственноручно исповедовавший своих прихожан, не допустил его.

В другой раз, подойдя к причастной чаше, он сказал священнику, что не исповедовался, но, дескать, «сознает свои грехи». Тогда немолодой мудрый батюшка, остановив на время очередь причастников, и отдав дьякону потир с лжицей, накрыл Василия епитрахилью и прочитал над ним разрешительную молитву. Но и после этого случая Василий не сразу «смирился». Его, например, постоянно напрягала «обязательность» так называемой «вычитки» - прочтения трех канонов: покаянного, Богородице и Ангелу хранителю, - а также «последования» ко святому Причащению. И он далеко не всегда «вычитывал» все положенные молитвы. Утренние и вечернее молитвенные правила тоже ему казались слишком «длинными», и он их заменял своими собственными «правилами» и даже молитвами «от себя». «Вольно» Василий себя вел в обращении и с постами, взяв себе за правило обязательно поститься только в Великий пост, и в посещении Церкви, бывая в ней далеко не в каждое воскресенье. Все эти вольности Василий оправдывал (в том числе и перед Петровичем) словами Христа о том, что Богу нужно поклоняться «в духе и истине», и в глубине души ему импонировало «бунтарство» Полины против «догм и правил», он только не мог понять и принять ее агрессивного богоборческого и антицерковного духа.


«Ныне отпущаещи раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром, яко видеста очи мои спасение Твое…» - прозвучала молитва Симеона Богоприимца, оканчивающая вечерню. И во время «шестопсалмия», читаемого дребезжащим голоском молоденького чтеца в коричневом подряснике, когда в храме с погашенными свечами стало почти темно – горели только розовые лампадки у икон в алтаре и беленькие фитильки подсвечников – Василий унесся…. Где-то на внутреннем поле зрения стали проявляться сменяющие друг друга «пленочные» кадры, связанные с умершим, - одним из лучших его школьных дружков и товарищем Коробиным Андреем…


Вот - он по просьбе его жены, оставшейся с двумя маленькими детьми, ездил в морг, где «укладывал» в гроб тело «Андрюши»…

Работница морга, санитарка в посеревшем от долгого употребления халате с крупными пятнами формальдегида на груди, попросила Василия зайти «в голову» и взять «тело» за плечи. Андрюша лежал уже обряженный в шикарный черный «блескучий» костюм - в его ткань были вплетены какие-то золотистые блестки. Лежал весь обрюзгший, старый и едва ли похожий на того, прежнего Андрюшу, неунывающего школьного весельчака и балагура. Только жидкие соломенно-желтые волосы остались прежними, да и то сползли с макушки, обозначив широкую, уже побуревшую лысину.

Когда Василий по команде санитарки поднял Андрюшу за плечи, он поразился, насколько тот тяжелый – так, что едва не упустил эту скользящую под пальцами блескучую ткань его костюма, хотя и впился в нее всеми костяшками. Голова Андрюши при этот завалилась чуть вбок, мелькнув черным провалом приоткрытого рта. Поправляя голову на гробовой подушке, Василий почувствовал холодную мокроту на пальцах, а недалеко от уха Андрюши промелькнул сшитый грубыми серыми нитками, сочащийся мутной сукровицей, рубец от недавнего вскрытия. Оно помогло установить причину внезапной смерти – обширный инсульт. Вовчик Матевосян – еще один школьный дружок Василия, с которым после школы Андрюша работал в паре сантехником, позвонив ему, рассказал, что Андрюше внезапно на смене стало плохо. Как он внезапно упал, почернел и все…

А их было действительно трое дружков – трое лучших школьных дружков…. Это стали мелькать еще более ранние «кадры» - кадры из школьной жизни. Трое «прирожденных» дружков, да только дружками ли они были на самом деле?..


Если бы сейчас кто-то в Церкви взглянул на Василия – он бы поразился «перекошенному» выражению его лица. Кожа на нем собралась в неровные складки у висков, выдавая гримасу боли и какой-то «глухой» досады. Как будто что-то очень важное, что обязательно нужно было сделать и сделать любой ценой – уже упущено…


Андрюша среди их «троицы» был «козлом отпущения». Что только не вытворяли Василий с Вовчиком, чтобы поиздеваться над ним. Запрыгивали на него, толкали, подстерегали в темном углу и наскакивали, сочиняли издевательские стишки…

Классе так в седьмом у Андрюши появилась новая обновка – шерстяной пуловерчик с мягким мохнатым воротником. По какой-то прихоти извращенной фантазии, уже и не припомнить чьей, они назвали этот пуловерчик «папой», подразумевая под этим женскую матку…. И вот когда Андрюша приходил в школу в этой «папе» - это был просто взрыв самых гнусных насмешек и издевательств:

- Андрюша, вылезь из «папы»!

- Андрюха-хрюха, «папа» уже протухла, а ты в ней все сидишь…

Это еще были самые невинные из «шуток», которыми осыпался бедняга Андрюша. И терпел. Смеялся и терпел…. Терпел до слез, но однажды не выдержал…


Василий замотал головой в темной церкви притихшей церкви. Там еще дочитывалось шестопсалмие – 142-й псалом:

«Скоро услыши мя, Господи, исчезе дух мой, не отврати лица Твоего от мене и уподоблюся низходящым в ров…»


Тогда – пошли новые кадры «пленки» - был урок труда, и Андрюша, доведенный издевательствами до отчаянного срыва, выхватил молоток и погнался за своими испуганными «дружками». Вовчик юркнул под железный стол с тисками, а испуганный Василий, пробежав через весь класс, едва успел пригнуться за металлическую сетку, в которую в результате молоток и угодил. Опустошенный и отчаявшийся Андрюша опустился на стул и разрыдался. Сквозь рыдания и всхлипы доносились его рваные причитания о том, мол, какие же это друзья…. Так что даже пацаны-одноклассники, отнюдь не отличавшиеся щепетильностью и сами не прочь поиздеваться над кем-то, встали на его защиту. Когда Василий хотел подойти к потихоньку успокаиваивающемуся Андрюше, Сашка Мятин не дал – угрожающе преградил дорогу…

Вот они с Вовчиком справа и слева от гроба… Вовчик не сильно изменился на прошедшие годы. Такой же худоватый и жилистый. Только уже нет этой постоянной глумливой улыбки на губах. То же выражение «досадливого отчаяния»…


«Слава в Вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение!..» - запели во вновь осветившейся церкви – началась утреня.

Как ни старался Василий погрузиться в молитву и сосредоточиться, как ни был потрясен всем «увиденным» на пленке, все-таки извелся и истомился к концу более чем двухчасовой службы. Однако перед уходом, когда пелось «Взбранной воеводе победительная…», поставил свечку еще и за предстоящий в понедельник урок.


ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ

Поделиться:

Задать вопрос
@mail.ru