В вашем браузере отключен JavaScript. Из-за этого многие элементы сайта не будут работать. Как включить JavaScript?

Издательство Учитель – лучшее учреждение дополнительного профессионального образования 2019 г.

Первое полугодие

Глава 10

Вторая четверть для Василия началась под знаком, как он это назвал, «обострения» экспериментов в преподавании. Вообще, весь курс МХК, который он вел, это был своеобразный эксперимент, в котором он, пользуясь прикрытием «регионального компонента содержания образования», отсутствием обязательных программ и учебников, бесконечно варьировал то, что преподавал детям.

Первая его программа, которую он составил в первый год работы, была впрочем отвергнута еще старым начальством, так как являлась своеобразным пособием по изучению Библии. Так сказалось «протестантское наследие» в мировоззрении Василия. Василий чувствовал, что он не зря работает в школе, что он должен донести до детей непреходящее значение главного «учебника жизни» - Библии, что нужно «спасать» детские души, поэтому «обрезание программы» перенес довольно болезненно.

Вторая программа, которую он составил, напротив, изобиловала фактическим материалом из жизни знаменитых художников и творческих людей – поэтов, писателей, архитекторов, скульпторов, художников, музыкантов…. Но эта программа постепенно перестала удовлетворять самого Василия. Он так и не понял до конца – то ли у него не хватило умения, то ли действительно сами вопросы искусства и художественной красоты не волновали его учеников, не затрагивали глубоко их души, в лучшем случае – только возбуждали временное любопытство, но по большому счету на их мировоззрение и поведение не влияли.

Пару лет назад Василий еще раз переделал программу; ему казалось, что он достиг достаточно органического сочетания духовно-нравственного и культурологического содержания. Так, например, в 6-м классе, когда собственно и начинался курс МХК, у него после вводного раздела о культуре и искусстве, шел библейский раздел по первым главам книги «Бытие» - о сотворении человека, его грехопадении, всемирном потопе, Вавилонской башне. Затем следовал раздел о культуре древнего Египта и снова библейский раздел, посвященный 10-ти заповедям. Примерно такая же картина была и в других параллелях.

Но с каждым годом Василий все острее чувствовал, что и такой вариант содержания, что называется, «проходит мимо». В виду отсутствия сколько-нибудь значительного интереса учеников, ему все чаще приходилось «продавливать» то, что он преподает. В лучшем варианте, в каждом классе находилось пара-тройка учеников-«ботаников», которые добросовестно слушали, что он говорил, записывали, как записывали и слушали все, что преподают им на остальных уроках. С другими детьми приходилось изнурительно воевать, заставляя «не болтать», приносить тетрадки, записывать.., повышая голос или под угрозой различных санкций, которые, к слову, с каждым годом все меньше и меньше производили надлежащий воспитательный эффект.

Василий мучился, изводился, и, наконец, еще в прошлом году, решился на эксперимент, который он для себя условно назвал «остановкой преподавания». Раз то, что он преподает, все равно проходит «мимо», то зачем вообще преподавать? Если на выходе из станка раз за разом появляется бракованная деталь, то не логично ли остановить станок, разобраться, что к чему, и только после этого вновь запускать его в действие? Так рассуждал Василий, когда приступал к эксперименту.

Он начал его в одном из девятых классов, где несколько уроков подряд приходил после звонка в класс и без всякого «здравствуйте!» садился за учительский стол, доставал книгу и начинал ее читать – и так, ни говоря ни слова, до конца урока. Если в классе начинался шум, превышающий допустимые границы, он просто отрывал глаза от книги и туманно смотрел на «источник шума», выражая своим взглядом недовольство – мол, мешаете чтению. Разумеется, книга книгой (а это был словарь английского языка) – Василий украдкой не забывал наблюдать за тем, что происходит в классе.

Первый урок прошел почти незамечено. Ученики, по обыкновению болтавшие о чем-то своем, только поглядывали на него, ожидая, что вот, сейчас он встанет и прекратит «сладкую» болтовню. На второй-третий урок стали поглядывать на Василия с недоумением, а после урока некоторые из «массовцев» спрашивали, «что случилось», и «уж не заболел» ли он. Василий выдержал паузу еще пару уроков и, наконец, когда вопросы стали задавать на самом уроке, решил, что «пора».

Он так и объяснил ребятам, что нет смысла ни в каком преподавании, что все равно его никто не слушает, потому что они «тупые» и воспринять его не могут. Василий, конечно, осознавал, как сильно он рискует, идя на такую «провокацию» с современными учениками, но все-таки решился на нее. Ему хотелось затронуть их самолюбие, спровоцировать их агрессию, в общем, сделать все возможное, но только прорвать это «тупое равнодушие», так угнетавшее его.

Недоуменная реакция, разумеется, последовала – хорошо хоть в не очень агрессивной форме. Уровень этого класса был достаточно высок, здесь было больше «массовцев», - в параллельном классе нечто подобное могло произвести непредсказуемый эффект. Василий продолжал «ковать железо», сказав, что он не просто так назвал всех «тупыми», что он еще может разложить каждого по трем «категориям тупости»:

  • ботаники;

  • болтуны;

  • пофигисты.

- Кто такие ботаники? - вещал Василий, сидя за столом, и радуясь, что ему, наконец, удалось привлечь к себе пристальное всеобщее внимание. - Это те, кто тупо, заметьте – тупо! – поэтому они тоже тупые – учат все, что дают в школе, не задаваясь вопросом, зачем мне это надо, правильно ли это, пригодится ли мне это в жизни или нет. Их главный критерий – это оценка. Главное – пятерка, по поводу чего – уже не важно. И если в школе будут преподавать рецепт приготовление пудинга из человеческого говна, они добросовестно изучат рецепт, запишут все ингредиенты и на следующем уроке ответят на пятерку…

Вторая категория – это болтуны. Они пришли в школу весело провести время, другое, по большому счету, их не интересует. Им интересны друзья, сверстники и с ними они готовы чесать языки все уроки напролет. Это их главное удовольствие. Вам понятно, почему они тоже тупые?.. Потому что за своей болтовней они пропускают мимо ушей то, что преподается на уроках, и даже то полезное, что они могли бы извлечь из этих уроков, из-за их болтовни проходит мимо. Так что – увы! – тоже тупые…

И третья категория – это пофигисты. Эти вообще не понимают, зачем они сидят в школе – им здесь вообще ничего не надо. Болтуны хоть приходят в школу поболтать, хоть в этом видят свое удовольствие, у пофигистов его в школе вообще нет, поэтому они точно здесь полностью и даром проводят время. В то же время не ходить в школу – понимают пофигисты – это явно нарываться на неприятности – от родителей…. Поэтому они и ходят в школу, где им все по фигу - лишь бы не нарваться на еще большие неприятности. Они чаще всего и при первой возможности торчат в своих сотовых и играют в какие-нибудь тупые и бессмысленные игры. Тупость тут тоже вполне очевидна. Болтуны – те хоть могут чему-то научиться друг у друга, почерпнуть хоть какие-то знания, пустые, разумеется, большей частью, но хоть какие-то; у пофигистов – вообще нет никаких шансов в школе хоть чем-то заполнить свое тупое времяпровождение. Пофигисты – это воплощенная тупость…

Далее Василий предложил сначала определиться каждому с предложенной категорией, а затем сам присвоил ее каждому ученику.

- Ну, теперь вы поняли, что все – тупые?.. Все – поголовно, окончательно и безнадежно!..

- А вы? – последовал вопрос от Полатиной Люды, его активистки из «массовки», девочки с выразительными черными глазами, бойким языком и частой улыбкой на круглом лице.

- Хорошо, - не растерялся, Василий. - Давайте определим мою категорию тупости…

И предложил проголосовать. В результате большинство голосов было отдано за то, что он пофигист, с чем Василий согласился только с оговорками. Ему все-таки не все равно, что происходит на уроках, и с какими душами они выйдут после школы. Так и прошел этот «прорывной» урок, однако после него ситуация в классе изменилась мало – уж слишком все было «запущено».

В другом классе Василий после нескольких «недач» уроков попробовал поэкспериментировать с оценками. Он раскрыл журнал и, называя фамилию, предлагал каждому назвать себе оценку, которую «позволит совесть». Один за другим все называли пятерки, и Василий к бурной радости всех учеников, тут же выставлял их в журнал. А одна девочка, с не по годам развитыми формами, но не слишком «продвинутым» интеллектом, которой учителя «за глаза» ставили тройки, та, даже не поверив, выбежала из-за парты посмотреть – так ли это на самом деле.

- Василий Иванович, а вы можете мне поставить еще одну пятерку? – спросила она, плотоядно блестя глазами.

- Тебе очень хочется?.. – поинтересовался Василий.

- Угу! – подтвердила она, едва не сглатывая слюну.

- Ну хорошо! Сегодня я добрый волшебник, ставлю тебе еще одну пятерку. Что не сделаешь, чтобы сделать приятное? Тем более, если его так легко сделать… - с кривой усмешкой проговорил Василий, ставя в соседнюю клеточку напротив фамилии еще одну пятерку. Но та, не заметив никакого сарказма, проговорила:

- А еще одну?..

Василий слегка заколебался.

- Что - очень хочется?..

Та вместо ответа кивнула головой. Похоже, что ей от избытка чувств перехватило дыхание.

Василий поставил еще одну пятерку, и та, взвизгнув, стремглав бросилась за едва кой-как когда-то заполненным дневником, чтобы Василий и туда поставил вожделенные оценки. Попросить четвертую пятерку, видимо, ей не хватило воображения.

Василию было и смешно, и грустно. Смешно было видеть, как почти готовая «тетя», которой впору уже было детей рожать и выкармливать «двойню», а то и «тройню», радуется пятеркам как первоклассница, впервые попавшая в школу. А грустно, потому что Василий яснее ясного видел это поразительную силу главного школьного фетиша - оценки. Что перед вожделенной пятеркой у некоторых учеников (большей частью из разряда «ботаников») пропадали все нравственные запреты и ориентиры, она стала их «кумиром» и не важно – подкреплена ли она была хоть какими-то знаниями.

Правда, справедливости ради нужно сказать, что нашлась одна девочка – Саша Сабадаш (та самая, за «порчу» которой на педклубе Ложкина набросилась на Василия), которая не поддалась общему «угару» по поводу «халявных» пятерок. Она серьезно посмотрела на Василия из-под не очень умело накрашенных ресниц и сказала:

- Ставьте то, что считаете нужным.

Но Василий был готов к подобному ответу:

- Саша, я могу поставить все, что захочу, в том числе и двойку – не лучше ли самой себе определить оценку?

- Нет, вы учитель, это ваше дело…

- Ну, хорошо, - иезуитски пожал плечами Василий. - Тебе придется поставить реальную оценку. Пятерки или четверки ты не заслуживаешь, потому что мы просто не проходили тот материал, пока просто сидели на уроках. Двойки, пожалуй, тоже – в принципе кое-что, ты, как девочка умная могла и сама узнать. Остается тройка. Твоя реальная оценка – тройка. Хочешь, чтобы я тебе ее поставил?..

Саша уже молчала, отвернувшись в сторону, чтобы скрыть выступающие на глазах слезы. Василий хладнокровно поставил ей, может быть, первую за все четыре года изучения МХК, тройку и даже хотел потребовать дневник…. Но вовремя удержался – это было бы уже слишком.

Справедливости ради следует сказать, что Василий почти сразу же отказался от этих «иезуитских» экспериментов с оценками, а поскольку их все равно надо было ставить, он решил эту проблему радикально. Когда подходило время проверки, и надо было заполнить журналы, он просто брал и ставил всем пятерки. Таким образом все ученики с 6-го по 9-й класс в одночасье стали отличниками по МХК. Нельзя сказать, что это очень обрадовало или вдохновило детей, но зато значительно облегчило взаимодействие с АИС (Автоматизированной Информационной Системой). Василий не тыркался с другими учителями после уроков, стоя в очереди вокруг нескольких на всю школу подключенных к Интернету компьютеров (да и то время от времени надолго зависающих), чтобы выставить оценки. А просто в конце полугодия (он ставил оценки не по четвертям, а по полугодиям), заходил в Интернет и выставлял итоговые колонки пятерок.

Постепенно «эксперимент» стал распространяться и вширь и по времени – перешел уже и в этот учебный год. В одном из восьмых классов Василий вместо 40-минутного сидения уходил минут через десять после начала урока. Дескать, он так и не дождался воцарения тишины. Стоял какое-то время за дверью, пытаясь прислушаться к тому, о чем говорят внутри, или прогуливался в массовую, рискуя, правда, нарваться на недоуменные вопросы начальства или дежурного учителя. И потом минут за пять приходил и, как ни в чем ни бывало, садился за стол и дожидался звонка.

В одном из классов на него грозили пожаловаться «Аське»…

- Почему в аське? – не понял поначалу Василий. А, когда ему пояснили, несмотря на явное нарушение педагогической этики, не смог удержаться от смеха. Оказывается, это была недавно придуманная учениками кличка директрисы – Асият Иосифовны.

Один раз ему еще до ухода из класса удалось дождаться «абсолютной тишины», когда никто не разговаривал, а все напряженно ждали его реакции. Но Василий решил проверить, что же будет дальше (эксперимент – так эксперимент!). И напрасно. «Мертвую» тишину сначала нарушил смех с «камчатки», затем его подхватили по всему классу, а минут через пять все возвратилось «на круги своя» - началось обычное и повсеместное приятельское зубоскальство уже без какого либо обращения внимания на реакцию учителя.

С еще одним классом пришлось сложнее. Отличаясь более злобным нравом и жесткими отношениями внутри коллектива, класс, как правило, после того как Василий предоставлял его самому себе, «становился на уши». Дело порой доходило до мата и попыток драк. В этом случае Василию приходилось молча вставать и, либо разводить дерущихся, либо выводить матюкошников за дверь, потом снова возвращаться на свое место вплоть до очередного «инцидента».

В более младших классах подобную «остановку преподавания» Василий проводил как бы в «выборочном» режиме. В одном из седьмых классов его урок был последним, и он устроил следующую «проверку» классу. После звонка оставался в массовой и ждал, придет кто-нибудь из детей за ним или нет. Из всего класса регулярно являлся за ним один тихий, грустный и слегка инфантильный мальчик с так не подходящей ему фамилией – Коля Бурин. Таким же тихим грустным голосом он интересовался, будет ли урок. Василий посылал его обратно с тем же «посланием классу»: пусть немного подождут. Сам Василий приходил минут за двадцать до конца урока и уже никого не находил, даже самого Коли. Так продолжалось несколько уроков подряд, пока в массовую не прибежала возмущенная Голышева, которая была в этом классе классным руководителем.

- Василий Иванович, ты что – с дуба сорв…ался?.. Если не хочешь вести урок – так и скажи, чтобы с те… я сняли эти уроки - нечего мозги пуд…рить детям…. Что ж это такое?!.. Уже и родители стали воз…ущаться!.. – нависла она над столом слегка смущенного Василия, тряся над губой своей налившейся кровью бородавкой.

Пришлось в этой форме Василию эксперимент прекратить. Но он нашел другую «форму». Без всяких объяснений записывал материал на доске и, ничего не требуя, ждал, пока ученики спишут. Разумеется, списывали не все. Но Василий хладнокровно стирал записанное, и следом шла новая порция материала «без комментариев»…

Постепенно до Василия стала доходить все глубже и глубже ужасающая его картина искалеченности многих детей, проявляемая с разной степенью очевидности. Искалеченности современной системой образования, которая выработала уже из них настоящих «мазохистов». Многие из учеников, а зачастую и целые классы порой не могли включиться в работу, если не сделать им «больно» - не наорать, не запугать, не «задушить» двойками или угрозами. И только вызвав эмоциональный взрыв учителя и подпитавшись выплеснувшейся из разломов его души энергией, они как бы сдавались или, точнее, - «отдавались» в его власть. Действительно как морально изнасилованные – теперь, мол, делай с нами, что тебе «нужно»…

И если Василий не проявлял желания «сломать» их, то они с недоумением смотрели на него, стараясь «сойти с ума» еще больше, чтобы спровоцировать наконец это насилие над собой. «Садомазохистская парадигма» - такое название он подобрал подобным отношениям между учениками и учителем. И чем больше Василий наблюдал что-то подобное, тем мрачнее он становился, тем чаще молчал, просиживая весь урок, уткнувшись в книгу или в монитор компьютера.

По школе поползли слухи, что Василий Иванович «обиделся». С Василием попыталась поговорить Наконечная, одна из классных руководительниц 9-х классов, но тот, заверив, что это все «временно», попросил дать ему возможность чуть «поэкспериментировать». Наконец, и Максим Петрович, встревоженный, по его словам, «профессиональной репутацией» Василия, вызвал его на разговор по этому поводу.

- Макс, знаешь, что я понял, - стал рассказывать ему Василий, когда они уже после уроков вдвоем пили чай в массовке. – Как все прогнило!.. Все прогнило в образовании… Я раньше думал, что дело в коррупции, в том, что все учителя перегружены бессмысленными обязанностями и бумажками…. И это все так. Но в последнее время ощущаю, что дело на самом деле еще глубже. Все даже не просто прогнило - как бы это так сказать поточнее - а умерло. Да современная система образования – это конченная система. Она умерла – все!.. Остался только вонючий смрадный труп, заражающий и отравляющий трупным ядом и учеников, и учителей. Это просто катастрофа!..

Максим Петрович тревожно посмотрел в глаза Василию. Он всегда, видя «экстремистский настрой» Василия, старался смягчить его. Тот отставил свою любимую кружку с отбитой ручкой и какими-то синими разводами на фаянсовых боках и оперся подбородком в сложенный из ладоней замок.

- Вспомни, что Дариванна рассказывала, когда они попробовали пропустить учителей через центр «Здоровье» - как многие из них просто вылетали с рыданиями из релаксационной комнаты, где от них ничего не требовалось – просто лежать и расслабляться…. А у них – истерика начиналась.

- А почему вылетали-то?

- Да все их них начинало переть – все их ужасы, страхи, зажимы, вся рабская задавленность, вся искалеченность, полученные на работе. И это уже нужно лечить не релаксацией или тренингами или даже таблетками – это уже клиника, это уже клинические больные…. Их уже нужно определять в соответствующие учреждения. А кто в этом виноват? Кто их так искалечил, Макс? Наша образовательная система! Она – просто преступна!..

Василий резко отодвинул от себя свою кружку и откинулся на стул. Глаза его блестели болезненно и гневно.

- Понимаешь, нужно сажать…. Нужно просто сажать в тюрьму – всех, начиная с федерального министра, как его там?.. - не помню.., заканчивая нашим Перцовым, - всех этих сраных начальников, за то, что они создали и поддерживают эту преступную убийственную систему, калечащую учителей, убивающую их физическое и душевное здоровье….

И, заметив неопределенное движение Максима Петровича, поспешил добавить:

- Да-да, Макс, я не сколько не преувеличиваю. И ужас в том, что с каждым годом ее преступность все увеличивается и увеличивается. Уже и дети успешно убиваются ею. Ты знаешь, когда я наблюдал за детьми, не давая уроков, я с ужасом видел, что только единиц это хоть как-то беспокоило. Они наоборот рады, они не хотят учиться – в них уже убит интерес к учебе, в них уже убито такое естественное детское желание – как стремление познавать окружающий мир, узнавать что-то новое…. Они уже тоже морально и интеллектуально убиты…. Это уже не дети, это уже тоже калеки…

- И ты говоришь, что это не преступная система? - спросил он после паузы, хотя Петрович ничего не говорил по этому поводу.

- Может, дело не в системе, а в том, что мы, учителя, не всегда можем пробудить интерес у детей? – осторожно стал наконец возражать Максим Петрович.

- Макс, Макс, - я что – не пытался это делать?.. Как пробудить интерес в рамках системы, где не осталось ничего живого, где нет уже образования как такового, где все сводится к натаскивание к ЕГЭ? И это еще одно преступление системы – не надо никакого образования, нужно научить детей проскочить ЕГЭ… Все! Больше ничего не надо…

- Вася, но ведь не все учителя так прогнулись под ЕГЭ. Многие из них… - Максим Петрович чуть сделал паузу и поправился, - многие из нас все равно пытаются дать детям нечто большее, чем натаскать к ЕГЭ. Есть еще учителя, которые знают, что главное – это помочь детям стать людьми. И пока они есть…. И пока мы есть, - опять поправился он, – и ты, и я, и другие – мы еще, как говорится, повоюем…

Василий неопределенно хмыкнул, но уже было заметно, что он стал постепенно успокаиваться. Разговор стал приобретать более менее «конструктивный» характер.

- Да и само ЕГЭ не так однозначно отрицательно, – продолжил «наступление» Петрович. – Скольких великовозрастных оболтусов оно отпугнуло из старших классов…

Однако Василий «не сдавался» и вскоре вновь пустился в «пространные» рассуждения:

- Представь, та классно-урочная система, в которой мы бултыхаемся – это ведь не двадцатый, не девятнадцатый и даже не восемнадцатый век…. Ян Амос Коменский, «Великая дидактика» – это вообще семнадцатый век!.. Ты только прикинь…. И мы до сих пор дергаемся в рамках, установленных четыре века тому назад…. Дергаемся и не можем сдвинуться с места.

- Вася…. Но разве ты не согласен, что форма – это всегда нечто вторичное? В педагогике на первом месте всегда будет живой человек – учитель и ученик.

- Да, я понимаю, Макс, понимаю…. Только все равно, как ни крути, но и форма может оказывать влияние на обучение, тем более, если она такая…. дурацкая… Ну, представь – это же абсурд, когда в день обычный ученик пытается получить знания из пяти-шести различных областей – шесть уроков на совершенно различные темы. Разве мозгу это под силу?.. От математики тут же к русскому, потом к химии, потом к географии, потом к истории твоей?.. И все это за один день, точнее, за полдня, и через сорок минут – смена темы…. Ну, это же, мне кажется, противоречит не только физиологии мозга, но даже и простому здравому смыслу. Что можно понять, постигнуть в таких условиях – кроме поверхностности?.. Да и вообще – ничего.

- Но ведь это и есть смена деятельности, при которой оказываются возбужденными различные участки мозга, так ему, видимо, легче справляться с потоком разнообразной информации…

- Да-да, только кто обеспечил этот поток?.. Поток чуши, о 99 процентах которой ученик после школы больше никогда уже не вспомнит…

- Ну, не преувеличивай, Василий. А ты вообще что предлагаешь, чтобы в один день изучался только один предмет? Шесть уроков один русский язык или одна история?.. С ума можно сойти!..

- Да не уроков!.. Не знаю – уроков как таковых уже не должно быть…. Не знаю, как это можно назвать. Погружение, может быть…. Да, погружение, когда на один день, а может даже на неделю – так еще лучше – ученик…. Нет, вся школа погружается в изучение одного предмета. Да все связанное только с ним…. История, к примеру. Ведь к ней можно привязать все остальные предметы – и математику и русский и географию…. Да - все другие учителя подключены. Или наоборот – берется какое-то явление и рассматривается с точки зрения различных наук. Например…. Ну, скажем, небо или атмосфера…. С точки зрения географии, физики, химии, математики, астрономии…. Даже твоя история – как история изучения небесных явлений…. А если прямо по истории по твоей…. Берется, скажем, какой-нибудь век или эпоха, скажем, древний мир, или средневековье, или, там, 19-й век, и тоже – а какие науки, какие достижения человечества были в это время?.. А давайте посмотрим!.. Разве не увлекательное будет тогда образование? И это будет настоящее обучение, а не та рваная чушь, которой мы занимаемся уже четыре века как будто специально за тем, чтобы ничего по-настоящему не узнать…

- И прикинь, Макс, - Василий после новой паузы внезапно оживился, - ведь такая система гораздо больше будет соответствовать нашему педагогическому профилю. Ведь одному учителю-предметнику или даже всему предметному объединению учителей тут задача явно не под силу. К преподаванию нужно привлекать всех или почти всех старших учеников. Чтобы те приходили к младшим, создавали совместные…. не знаю, рабочие группы, какие-то. Обучали, передавали свой опыт…. И само обучение – уже не за партами, а коллективное, в кругу, с применением к живым детям, к их опыту. Тогда эти знания коллективно оживляются, творчески анимируются в совместных упражнениях, играх, постановках, одушевляются как бы… Да-да, я как-то так это вижу…

Василий действительно словно смотрел не на видавшие виды кружки и стаканы на полке над головой Петровича, а куда-то за них - в неведомую или ведомую только ему одному даль. Его блестящие глаза горели и сверкали так, что Максим Петрович невольно им залюбовался. Это был уже не болезненно-гневный блеск, а блеск вдохновения.

- И знаешь, что думаю? - уже немного поостыв, продолжил дальше Василий. - Мне раньше казалось, что наша школа является Главной Школой России только в области воспитания. Тут нам действительно равных нет. Только мы владеем волшебным ключиком (Василий выделил голосом) к душе современного росийского ребенка… У меня нет, и не было никогда в этом сомнений…. Но в последнее время меня стали посещать мысли, а не суждено ли нам показать пути прорыва и в дидактике - в теории и практике обучения, в самих уроках?..

- И потому ты их перестал давать? – с улыбкой спросил Петрович.

Василий оценил шутку Петровича и затрясся от внутреннего смеха.

- Да, Макс…. Тут, понимаешь, как на машине, чтобы резко свернуть, нужно сначала притормозить. Иначе занесет…

- Вот тебя и заносит, Вася, - мягко, но настойчиво продолжил внушение Петрович. - Дети-то не должны страдать от твоих, как ты говоришь, заносов и поворотов. Тем более, что ты пока сам точно не знаешь, куда же ты хочешь свернуть…

- Да с чего ты взял, что они страдают? Они страдают, как раз тогда, когда мы насильно всовываем и впихиваем им так называемые знания, которые они не могут в себя вместить ни физиологически, ни психологически…. Я-то как раз и даю им передышку, когда вижу, что не могу увлечь их. Когда не могу пробудить их интереса…

- А ты много пытался над этим работать?.. Может, именно здесь, как говорится, и собака зарыта. Ты просто не можешь пробудить интерес, а раз не можешь - вместо того, чтобы искать способы этого, решил пойти по простому пути – вообще не давать уроков? А?..

- Макс, не в этом дело – дело уже не в уроках. Ты посмотри, как большинство учителей их проводят – мы же просто продавливаем те знания, которые якобы наши ученики обязаны знать, просто насильно запихиваем эту тошнотворную наукообразную блевотину в их глотки, пока она не попрет с них обратно. Немудрена отрыгивающая реакция…. И детей понять можно…. Они нутром чувствую убитость, конченность современной системы образования и как могут сопротивляются тому, что она убила и их. Старая система сдохла, и ее учителя, рабски выполняющие ее требования, вымирают сами как последние мамонты. Нужно создавать новое поколение учителей, учителей нового типа…. Может даже, что-то типа ордена, учительского сообщества со своими целями, типа ордена иезуитов. Учителей, понимающих, что нынешняя образовательная система умерла, а внутри этого мертвого трупа нужно создать новую образовательную систему. Учителей, которые не занимаются запихиванием бесполезных знаний в глотки и умы детей, которые не забивают им мозги всякой научной чушью, не развращают их развитием конкурентоспособности, а которые озабочены состоянием их душ, которые за свое главное дело почитают передачу главных духовных ценностей…. Того же ВОЛ-а. Да, Веры, Отечества, Любви…. (Он акцентировал голосом и взглянул на Петровича.) И которые знают – это главное, а все остальное чушь, ну, или второстепенно…. И такие учителя могли бы объединиться вокруг какого-то своего издания – журнала педагогического…. Не знаю, «Педагогическая служба», или «Педагогическая мастерская»… (У Василия вновь вдохновенно заблестели глаза.) В свое время Ленин создал партию революционеров, перевернувших Россию, вокруг газеты «Искра» - так и нам понадобится свой журнал, который бы объединил всех учителей.., всех живых учителей, разделяющих ценности педагогики служения, ценности ВОЛ-а для передачи их детям…

- Вася, но для передачи этих ценностей вовсе не обязательно отказываться от проведения уроков. И на них все это можно передавать и воспитывать…

Они еще спорили некоторое время, пока за Василием не заглянула в массовую Полина и попросила помочь. Ей дома для переноски мебели понадобилась «грубая мужская сила». Василий, хоть и с легкой досадой, но отправился вслед за Полиной одеваться в массовский кильдим.


* * *

Полина только что развелась с недавно вернувшимся из армии мужем. Она все хорошо, как ей казалось, продумала и, главное, подготовила своего «Жоржика», как называла мужа. Тот все воспринял внешне спокойно и повел себя сдержанно. Он взял инициативу развода на себя, оплатил все судебные издержки. Полина только по напряженному взгляду и частому курению могла догадаться, как тот на самом деле переживает. В его национальной среде, от которой он, впрочем, достаточно сильно оторвался, развод принимался только как исключительный случай, а развод по инициативе жены – вообще воспринимался как позор для мужчины, поэтому ему действительно приходилось нелегко, не говоря уже о его собственных чувствах к Полине. Во время суда на вопрос о причинах развода он долго не мог подобрать нужных слов, пока не пробормотал что-то о несовместимости характеров, а на увещевании судьи, уже не молодой но, похоже, мудрой седовласой тетки, только презрительно щурился и говорил твердое «нет». Полина, кстати, оставила за собой полученную в браке фамилию Гаворкян, и сама не могла объяснить почему. Но точно не только из-за лени переделывать документы.

Она попросила Василия перевезти вещи, но не сказала, с кем, поэтому тот был неприятно поражен, когда узнал, что ему придется перетаскивать вещи с пятого этажа в грузовую газель вместе с Георгием, бывшим мужем Полины, которого знал только мимолетно на уровне «привет-пока». Неприятному удивлению прибавилось еще чувство раздражения на Полину и ощущение попавшего в умышленную ловушку. Ему казалось, что та специально свела двух мужчин как неких «соперников», ощущать себя в роли одного из них было ему нестерпимо унизительно. Для Георгия тоже не было секретом, ради кого Полина оставляет его, поэтому они оба чувствовали себя не совсем «в своих тарелках». Полина же наоборот много шутила, смеялась и была как-то слегка перевозбуждена. Ей казалось, что она открывает новую страницу в своей жизни и делает это легко и естественно, как и все, что она делала в жизни. Вот и два мужчины – «старый» и «новый» - рядом с нею в этот момент, и все происходит так, как и должно быть, и никто не держит на нее зла…. Так думала она, и так заблуждалась.


Из «вещей» собственно оказался только раскладной разборный диванчик – все остальное и гораздо более дорогостоящее (холодильник, компьютер, плазменный телевизор) Георгий оставлял Полине. А диван не мог. Это был подарок ему на свадьбу от родителей, которые держали в Армавире, откуда Георгий был родом, небольшую мастерскую по пошиву мягкой мебели. Мало того что он был скроен по росту Георгия в соответствии с его пожеланиями по жесткости и дизайну, но в его спинку золотым теснением были вплетены буквы «ГГ» (Георгий Гаворкян). Ему было нестерпимо мучительно думать, что на этом диване неизбежно появится «другой мужчина». Поэтому он ни секунды не колебался идти на большие траты, связанные с перевозкой этого дивана обратно в Армавир.

Георгий сам разобрал диван на отдельные части – спинку и сидение, и они с Василием по частям стали сносить его по лестничным пролетам пятиэтажки. Спинка дивана то и дело задевала узкие повороты на лестничных клетках, приходилось разворачиваться на каждой лестничной клетке, поэтому оба мужчины изрядно измучились, пока вытащили ее и погрузили в газель.

- Покурим? – предложил Георгий. Он был не очень высокого роста, как армянин черноволос и слегка горбонос, но глаза были светлыми и какими-то «пронзительно умными», как показалось Василию. Тот не курил с самой больницы, но сейчас не смог отказаться.

После первой же затяжки Василий почувствовал, как внутри головы появился уже давно забытый холодок, который слегка отвлекал его от почти нестерпимого чувства «неудобства», которое он мучительно переживал в себе. Под внимательным, но тяжелым взглядом Георгия он чувствовал себя так, как – внезапно пришло ему в голову сравнение – как чувствуют себя люди во время прочисток. «В самом деле? – спросил он себя мысленно. - Неужели все себя так чувствуют?.. Да нет, не может быть – не то, совсем не то…. Я просто сейчас себя ощущаю в идиотском положении мнимого соперника. И ведь не скажешь же Георгию об этом?.. Или скажешь?.. А в самом деле – почему бы не сказать?..»

Но Георгий упредил его:

- Знаешь, что я тебе скажу, - медленно произнес он, сминая пальцами дымящийся окурок и не замечая этого. - Не будет тебе добра от нее…

- Ты… Геор… Жор…. (Василий никак не мог подобрать, как назвать – «Георгий» или «Жорж»)… Георгий, ты сейчас не много ни мало…. Немного не за того меня принимаешь…

Сказал и подивился косноязычной нелепости своей фразы. От Георгия это тоже не укрылось. Он слегка усмехнулся и ответил:

- Да нет, кажется, за того самого…

Василий, выбросив сигарету, открыл, было, рот, чтобы сказать еще что-то, но из подъезда с каким-то свертком выскочила радостная Полина:

- Мальчики, ну где вы – я уже заждалась вас…. Жоржик, а это ты возьми на память обо мне. Это наша свадебная ваза, куда – помнишь? – записки ложили….

Василию почему-то страшно резануло по уху это «ложили». Георгий тоже покривился губами, чуть отвернув лицо в сторону, но, похоже, от другой причины. Однако, не говоря ни слова, он взял сверток и отнес его в кабину к водителю.

Предстоял еще второй сеанс нелегкого спуска – на этот раз «сидения» дивана. Мужчинам помогала Полина, так как сидение было шире спинки и с еще большим трудом разворачивалось в лестничных проемах. Отдыхать приходилось после каждого этажа.

Уже выйдя на улицу, Василий, опустив свой край на бордюр газона, резко распрямил затекшую спину и случайно попал под локоть крутанувшейся ему навстречу Полины. Удар хоть был и не очень сильный, но пришелся в самое темя, то самое «место пролома», из-за которого Василию пришлось провести три месяца в больнице с последующими проблемами с памятью.

Вот и сейчас Василий только постфактум мог восстановить свои ощущения. Внезапно появилось чувство ускоренного вращения. Вращалось все – диванное сидение, стоящая рядом газель, бордюр из серой гранитной «пиленки», чахлые соцветия какого-то осеннего цветка…. Вращался Георгий и сама Полина, последняя со все убыстряющейся скоростью. Поразительным было то, что они продолжали стоять рядом и одновременно вращались – как?.. Это просто было непостижимо уму. Внезапно Василий увидел в этом вращательном хаосе, напоминавшем какую-то засасывающую воронку, лица «блондинки с губами» и «высокой прически» из своих снов-«прояснений». Те, не переставая вращаться, казалось, приближались к нему со словами: «Да нет – того самого…»

Василий увидел над собой испуганное лицо Полины…

Он полулежал на сидении дивана со странным ощущением того, что провел на нем несколько часов в беспробудном сне. Хотя на самом деле его «обморок» длился не долее нескольких секунд. Он поспешил всех успокоить, и странно успокоился сам. Куда-то пропало мучительное чувство «неадекватности», а Полина и Георгий стали восприниматься просто как хорошие знакомые. Василий помог догрузить диван и, вскоре распрощавшись с ними, пошел на свою остановку.

Уже стоя на ней, он увидел, как из переулка появилась знакомая газель, которая притормозила у стоящего на обочине большого мусорного контейнера с откинутой крышкой. Из открывшейся дверцы вылетел сверток, звякнувший по железной стене контейнера хлопком и вслед за этим - осыпающимися переливами стеклянных осколков.



ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ

Поделиться:

Задать вопрос
@mail.ru